Вечером вся миннеапольская троица — Уистер, Говард и Красавчик Лебом — отправилась домой. Джордж Уинфилд распрощался с ними на вокзале Пенсильвания и, поскольку ехать ему было некуда, побрел пешком по Нью-Йорку, чтобы начать жизнь заново.
Из всех своих протеже Барнс больше всех любил однорукого Джека Стаббса. Тот раньше других добился известности: его взяли в сборную Принстона по теннису, и все иллюстрированные издания опубликовали ротогравюры, изображавшие, как он при подаче подбрасывает мяч с ракетки. Когда Стаббс окончил университет, Барнс дал ему место в своей фирме; многие считали его приемным сыном босса. Наряду со Шлаком, из которого получился неоценимый консультант по инженерно-техническим вопросам, Стаббс оказался самой большой удачей Барнса; впрочем, и Джеймс Мацко в свои двадцать семь лет недавно стал партнером в брокерской фирме на Уолл-стрит. В финансовом отношении он опережал всех остальных, но Барнсу несколько претило его непоколебимое самомнение. К тому же он, Барнс, сильно сомневался, что сыграл решающую роль в карьере этого парня: по большому счету не все ли равно, кем стал Мацко: преуспевающим финансистом в большом городе или же воротилой делового мира на Среднем Западе — второй путь был для него абсолютно реален и не требовал посторонней помощи.
Шел тысяча девятьсот тридцатый год; как-то утром Барнс протянул Джеку Стаббсу письмо, которое заставляло подвести баланс карьерному росту всех шестерых участников этого эксперимента.
— Что ты на это скажешь?
Письмо прислал обосновавшийся в Париже Луис Айэрленд. В оценке Луиса их мнения не совпадали; читая это послание, Джек мысленно готовился встать на защиту однокашника.
ГЛУБОКОУВАЖАЕМЫЙ СЭР!
Ваше последнее сообщение, доставленное через местное отделение Вашего банка и содержащее чек, получение которого я с благодарностью подтверждаю, позволяет мне заключить, что я более не обязан Вам отвечать. Но, учитывая, что конкретный факт коммерческой ценности какого-либо предмета способен Вас тронуть, тогда как ценность отвлеченных идей оставляет Вас равнодушным — учитывая эти обстоятельства, смею Вас заверить, что моя выставка имела беспрецедентный успех. С тем чтобы максимально приблизить эту тему к уровню Вашего понимания, скажу, что я продал две скульптуры — голову Лаллетты (знаменитой актрисы) и бронзовую анималистическую группу — за совокупную сумму в семь тысяч франков ($280). Кроме того, я получил заказы, над которыми буду работать все лето. Прилагаю статью из «Художественных тетрадей», посвященную моему творчеству; она показывает, что Ваша личная оценка моих способностей и моей карьеры разделяется далеко не всеми.
Не хочу сказать, что я не испытываю признательности за Ваше благое намерение дать мне «образование». Полагаю, что Гарвард ничем не хуже любого другого учебного заведения традиционного типа: за бессмысленно потраченные там годы у меня сформировалось резкое и аргументированное неприятие американских устоев жизни, а также институтов власти. Но когда Вы предлагаете мне приехать в Америку и штамповать нимф для фонтанов на потребу всякому жулью, это переходит все границы…
Стаббс, усмехаясь, поднял глаза от листка.
— Ну, — повторил Барнс, — что скажешь? Он тронулся умом?.. Или продажа им каких-то фигурок доказывает, что это я тронулся умом?
— Ни то ни другое, — рассмеялся Стаббс. — Вы невзлюбили Луиса не за то, что он талантлив. Просто вам трудно забыть, как он в течение одного года пытался уйти в монастырь, попал в облаву на демонстрации в поддержку Сакко и Ванцетти, а затем сбежал с профессорской женой.
— Так он формировал свою личность, — сухо произнес Барнс, — расправлял крылья. Одному Богу известно, какие номера он откалывал за границей.
— Вероятно, сейчас его личность уже сформировалась, — миролюбиво сказал Стаббс; он всегда хорошо относился к Луису Айэрленду и сейчас втайне решил написать тому и узнать, не нуждается ли он в деньгах.
— Как бы то ни было, он теперь не имеет ко мне никакого касательства, — объявил Барнс. — Я ему больше не смогу ни помочь, ни навредить. Если мы признаем его успехи (на мой взгляд, весьма сомнительные), давай-ка все же разберемся, к чему мы пришли. На следующей неделе я поеду в Миннеаполис, чтобы повидаться со Скофилдом, но прежде надо подвести баланс. В моем представлении, успеха добились ты, Отто Шлак и Джеймс Мацко (я не беру в расчет его личные качества); ну, допустим, Айэрленд сумеет стать великим скульптором. Это четверо. Уинфилд исчез. От него ни слуху ни духу.
— Возможно, где-то процветает.
— Нет, он бы дал о себе знать. В его случае мой эксперимент придется считать неудачным. Дальше: Гордон Вандервиер.
Оба помолчали.
— В отношении Гордона я теряюсь, — начал Барнс. — Парень вполне воспитанный, но после окончания колледжа на связь почему-то не выходит. Из вас шестерых он был самым младшим, что дало ему определенные преимущества: перед поступлением в колледж два года проучился в Андовере, а затем поехал в Принстон, где, по вашему выражению, «всех уделал». Но после этого вроде как обломал крылья: вот уже четыре года валяет дурака, ни в одной фирме долго не задерживается, не способен сосредоточиться на работе — однако живет себе и в ус не дует. На Гордоне, похоже, можно поставить крест.
И тут ему сообщили, что в приемной находится Гордон.
— Просит о встрече, — объяснил Барнс. — Как видно, что-то задумал.
В кабинет непринужденно вошел молодой человек приятной наружности.
— Приветствую, дядя Эд. Здорово, Джек! — Гордон опустился в кресло. — У меня куча новостей.
— Относительно чего?
— Относительно меня.
— Догадываюсь. Тебе только что поручили организовать слияние концернов «Дж. П. Морган» и «Куинсборо Бридж».
— Ну, в каком-то смысле речь идет о слиянии, — подтвердил Вандервиер, — только стороны другие. Я заключил помолвку и вскоре женюсь.
Барнс сделался мрачнее тучи.
— Зовут ее, — продолжал Вандервиер, — Эстер Кросби.
— О, поздравляю, — саркастически выговорил Барнс. — Не иначе как родственница великого Г.-Б. Кросби.
— Совершенно верно. — Вандервиер и бровью не повел. — На самом деле единственная дочь.
В кабинете повисло короткое молчание. Потом Барнса прорвало:
— ТЫ? Женишься на дочери Г.-Б. Кросби? А знает ли он, что в прошлом месяце один из его банков отказался от твоих услуг?
— Боюсь, он знает всю мою подноготную. Вот уже четыре года не спускает с меня глаз. Тут такая штука, дядя Эд, — жизнерадостно продолжал он, — мы с Эстер обручились, когда я еще был на последнем курсе Принстона: мой сосед по комнате привел ее на факультетский вечер, но она переметнулась ко мне. Естественно, мистер Кросби и слышать ничего не желал — я ведь тогда ничем себя не проявил.
— «Ничем себя не проявил»! — передразнил Барнс. — Уж не считаешь ли ты, что за прошедшие четыре года хоть чем-то себя проявил?
— В общем-то, да.
— И чем же?
— Тем, что четыре года ждал. Поймите, за такой срок и Эстер, и я могли связать свою судьбу с кем угодно, однако же мы этого не сделали. Так сказать, взяли его измором. Из-за этого я ничем толком не мог заняться. Мистер Кросби — сильный человек, перебороть его не так-то просто. Бывало, мы с Эстер месяцами не виделись, она даже отказывалась от пищи; а я, думая об этом, тоже не мог есть — какая уж тут работа?..
— Ты всерьез хочешь мне сказать, что он дал согласие?
— Вчера вечером.
— Неужели он позволит тебе и дальше бездельничать?
— Нет. Мы с Эстер уезжаем за границу по дипломатической линии. Как полагает Эстер, семья уже переросла стадию банковской деятельности. — Он подмигнул Стаббсу. — В Париже отыщу Луиса Айэрленда и пришлю дяде Эду подробный отчет.
Внезапно Барнс покатился со смеху.
— Да, это лотерея, — сказал он. — Мог ли я подумать, когда отобрал вас шестерых… — Он повернулся к Стаббсу и требовательно спросил: — Этого в какую графу: «успех» или «провал»?
— Оглушительный успех, — сказал Стаббс. — Под номером один.
Через две недели Барнс приехал в Миннеаполис к своему старинному другу Скофилду. Ему вспомнилось, как он увидел здесь шестерых мальчиков, всех вместе. Теперь, можно сказать, на старом доме остались от них только шрамы, подобно дырам от гвоздей на стенах, веками оберегавшихся от следов времени. Не зная, как сложилась судьба сыновей его друга, Барнс не стал упоминать разговор десятилетней давности, чтобы ненароком не коснуться больной темы. И был только рад, что придержал язык, потому что вечером Скофилд сам заговорил о своем старшем сыне Уистере.
— Уистер, кажется, так себя и не нашел… а ведь какой был в детстве — огонь! В любой компании сразу становился заводилой, все у него ладилось. У нас в городском доме и на даче у озера всегда собиралась молодежь. А уехал в Йель — и как-то захандрил, что ли… заразился каким-то высокомерием. Я было подумал, что парень спивается, но он женился на хорошей девушке, она его приструнила. Но никаких амбиций у него так и не появилось… твердил что-то о сельской жизни — ладно, купил я ему песцовую ферму, но дело не пошло; я выждал благоприятного момента, отправил его во Флориду, но и там он не преуспел. Теперь вот заинтересовался каким-то туристическим ранчо в Монтане, но экономический спад…
Пользуясь моментом, Барнс решил узнать:
— А как сложилась жизнь у друзей твоих ребят — у тех, кого я тогда видел?
— Дай подумать… сразу не соображу, о ком ты. Вроде бы тогда здесь был Кэвеноу, из мучных магнатов, он часто к нам захаживал. Так… он увел от мужа какую-то красотку из Новой Англии; пару лет они водились с развеселой компанией, много пили, слонялись без дела. Если я ничего не путаю, недавно прошел слух, что Говард разводится. У того парнишки ведь был еще младший брат — тот даже в колледж не сумел поступить. В конце концов женился на здешней маникюрше и живет с ней тихо-мирно. Ничего особенного.
А ведь был у них лоск, вспомнил Барнс; была уверенность в себе — и у каждого в отдельности, и у всех вместе; была горячность — скульптурный фриз греческих юношей, изящных телом, готовых к жизни.