По соседству располагался недавно открытый книжный магазин, и он завернул туда, как будто надеясь, что пластинки и книги смогут приглушить весеннее томление его сердца. Разглядывая безжизненные слова на бесчисленных обложках, он прикидывал, как скоро сможет отыскать эту девушку и что будет делать, когда найдет.
— Дайте мне какой-нибудь лихо закрученный детектив, — попросил он.
Продавец — изнывающий от скуки молодой человек — неодобрительно покачал головой, но не успел ответить, как в распахнувшуюся дверь вместе с весенним воздухом ворвалось золотое сияние уже знакомых волос.
— Мы не держим детективы и прочее бульварное чтиво, — произнес молодой человек излишне громким голосом. — Этот товар вы можете приобрести в универмаге.
— Я полагал, вы торгуете книгами, — растерянно пробормотал Форрест.
— Да, мы торгуем книгами, но не такого сорта.
И продавец переключил внимание на девушку, а Форрест медленно двинулся к выходу, по пути уловив запах ее духов.
— У вас есть книги Луи Арагона — неважно, по-французски или в переводе? — спросила она.
«Да она просто выкаблучивается! — сердито подумал Форрест. — Нынешние девицы после Кролика Питера[22] сразу перескакивают к Марселю Прусту».
На улице рядом с его фордиком был припаркован внушительный серебристый родстер английского производства — из тех, что делаются под заказ. Взволнованный и несколько обескураженный, Форрест сел за руль и покатил в сторону дома по влажному, залитому солнцем шоссе.
Семья Уинслоу — помимо Форреста включавшая его родителей, прабабушку и сестру Элеонору — жила в старинном, с широкой верандой, особняке на Крест-авеню. Это были «солидные люди» — воспользуемся термином, вошедшим в обиход позднее, уже в послевоенные годы. Старая миссис Форрест была сама солидность; ее взгляды и убеждения основывались на образе жизни, который она неизменно вела на протяжении восьмидесяти четырех лет. В городе к ней относились с почтением, как к своего рода достопримечательности — шутка сказать, она помнила войны с индейцами сиу и находилась в Стиллуотере в тот самый день, когда братья Джеймс[23] учинили пальбу на главной улице.
Все ее дети уже умерли, и она взирала на следующие поколения своих потомков несколько отстраненно, имея слабое представление об историческом фоне, на котором формировались их личности. Гражданская война и освоение Дикого Запада были для нее явлениями живыми и реальными, тогда как дискуссию о «золотом стандарте»[24] или мировую войну она воспринимала лишь в качестве новостей или слухов. При этом она твердо знала, что ее отец, убитый при Колд-Харборе,[25] и ее муж-коммерсант были людьми куда большего размаха, чем ее сын или внук. Если же кто-то пытался растолковать ей реалии современной жизни, миссис Форрест называла такого человека пустозвоном, который сам не понимает, что говорит. И все же ее нельзя было отнести к разряду дряхлых, выживших из ума старух — не далее как прошлым летом она совершила путешествие по Европе в сопровождении всего лишь одной служанки.
Родители Форреста были сделаны из другого теста. В 1921 году, когда зародилась мода на вечеринки с коктейлями и сопутствующим антуражем, им было еще далеко до сорока — возраст, вполне восприимчивый к новизне. Тогда-то в них и возникла эта раздвоенность: стремление поспеть за новыми веяниями, одновременно не отрекаясь от старых ценностей. То, что для миссис Форрест было ясно как божий день, для них становилось причиной тревог и волнений. Одна из таких тревожащих тем была поднята в ходе ужина этим вечером, когда вся семья собралась за столом.
— Ты в курсе, что Риккеры возвращаются в город? — спросила мужа миссис Уинслоу. — Они взяли в аренду один из домов Уорнера.
Миссис Уинслоу никогда ни в чем не была уверена, но старалась скрыть это даже от самой себя и в порядке самоубеждения говорила медленно, тщательно взвешивая фразы.
— Я удивлена, что Дэн Уорнер позволил им снять этот дом. Наверное, Кэти думает, что все здесь будут из кожи вон лезть, чтобы ей угодить.
— Кто такая эта Кэти? — спросила старая миссис Форрест.
— В девичестве ее звали Кэти Чейз, дочь Рейнольда Чейза. Она и ее муж со дня на день должны объявиться в городе.
— Теперь понятно.
— Я лично с ней едва знакома, — продолжила миссис Уинслоу, — но я знаю, что, когда Риккеры жили в Вашингтоне, они были подчеркнуто грубы со всеми людьми из Миннесоты — буквально не желали их замечать. Мэри Коуэн провела там зиму и с полдюжины раз приглашала Кэти на обед или на чай, но та ни разу не пришла.
— Я запросто могу побить этот рекорд, — сказал Пирс Уинслоу. — Пусть Мэри Коуэн пригласит меня хоть сто раз, ноги моей не будет у нее в гостях.
— В любом случае, — медленно продолжила его супруга, — после всех скандальных историй снова приехать сюда — это значит напрашиваться на самый ледяной прием.
— Что верно, то верно, они на него напрашиваются, — сказал мистер Уинслоу; он был родом с Юга, но прожил здесь тридцать лет и давно стал своим среди горожан. — Этим утром ко мне в офис зашел Уолтер Хэннан и попросил поддержать кандидатуру Риккера — тот метит в члены Кеннеморского клуба. Я ему сказал: «Уолтер, я скорее поддержу кандидатуру Аль Капоне». Еще чего не хватало! Риккер попадет в клуб только через мой труп!
— Уолтеру нахальства не занимать. Что у тебя может быть общего с этим Чонси Риккером? Здесь ему не стоит рассчитывать на чью-либо поддержку.
— А кто эти люди? — спросила Элеонора. — Какие-то злодеи?
Ей было восемнадцать, и она готовилась к первому выходу в свет. В последнее время Элеонора так редко и ненадолго появлялась дома, что темы застольных бесед зачастую ставили ее в тупик, так же как и прабабушку.
— Кэти выросла здесь. Она была моложе меня, но я помню, что ее всегда считали слишком фривольной. Ее муж, Чонси Риккер, приехал из какого-то городка на севере штата.
— И что такого ужасного они натворили?
— Риккер разорился и покинул город, — сказал ее отец. — О нем рассказывали много скверных историй. Отсюда он перебрался в Вашингтон, где был замешан в скандале с иностранной собственностью; позднее в Нью-Йорке он попался на каких-то махинациях, но успел улизнуть в Европу. Через несколько лет главный свидетель обвинения умер, и Риккер смог вернуться. Отсидел пару месяцев за неуважение к суду, и все дела… — Он перешел на саркастический пафос. — И вот сейчас, как истинный патриот, сей деятель возвращается в свою прекрасную Миннесоту, будучи плоть от плоти ее бескрайних лесов, ее благодатных пшеничных полей…
Форрест не вытерпел:
— К чему эта издевка, папа? Можно подумать, твои кентуккийцы лопатами гребут Нобелевские премии. А как насчет парня с севера этого штата по фамилии Линд…[26]
— У этих Риккеров есть дети? — в свою очередь, перебила брата Элеонора.
— Кажется, у Кэти есть дочь примерно твоего возраста и мальчик лет шестнадцати.
Форрест издал слабое восклицание, оставшееся незамеченным. Возможно ли это? Французские книги и русская музыка — та девушка наверняка побывала в Европе. Догадка лишь усугубила подспудное чувство обиды: надо же, дочь какого-то жулика и проходимца, а так задирает нос! Теперь он был полностью солидарен с отцом, не желавшим видеть этого Риккера среди членов клуба.
— Они богаты? — внезапно спросила миссис Форрест.
— Полагаю, не бедствуют, если им по карману арендовать дом Дэна Уорнера.
— Ну тогда они здесь вполне приживутся.
— Риккеру не бывать в Кеннеморском клубе! — категорически заявил Пирс Уинслоу. — В нашем штате, слава богу, еще сохранились кое-какие традиции.
— Мне много раз случалось видеть, как все в этом городе переворачивалось с ног на голову, — заметила старая леди.
— Но этот человек — преступник, бабушка, — пояснил Форрест. — Разве ты не видишь разницы? Речь идет о социальном статусе. Помнится, в колледже мы спорили, не зазорно ли будет пожать руку Аль Капоне, если доведется с ним встретиться…
— Кто такой Аль Капоне? — спросила миссис Форрест.
— Это еще один преступник, из Чикаго.
— Он что, тоже хочет вступить в Кеннеморский клуб?
Все рассмеялись, а Форрест уверился в том, что, если Риккер пожелает стать членом клуба, отцовский черный шар окажется не единственным при баллотировке.
Настоящее лето, как всегда, нагрянуло внезапно. Едва закончился последний апрельский ливень, как за одну ночь некто незримый прошелся по улицам, надул пышной зеленью деревья, как воздушные шарики, осыпал газоны и клумбы цветочным конфетти, выпустил из небесной клетки целую тучу дроздов и, быстро оглядев содеянное, поднял облачный занавес над теперь уже летними декорациями.
Форрест мимоходом подобрал прилетевший с площадки бейсбольный мяч и бросил его обратно ребятне. Прикосновение к швам на истертой кожаной поверхности мяча вызвало в нем волну воспоминаний. Сейчас он снова, как когда-то в детстве, спешил на игру, — правда, ждала его не бейсбольная площадка, а поле для гольфа, но ощущение было схожим. И лишь много позднее, выполнив удар на восемнадцатой лунке, он вдруг отчетливо осознал, что все уже не так, как было в детстве, и никогда больше таким не будет. Впереди был долгий пустой вечер — с очередным званым ужином и затем отходом ко сну.
В ожидании ответа соперника Форрест мельком взглянул на стартовую зону десятой лунки, расположенную примерно в двухстах ярдах от них. Как раз в ту минуту одна из двух женщин на той площадке уверенным ударом послала мяч к самой границе грина.
— Это наверняка миссис Хоррик, — прокомментировал его приятель. — Из всех здешних дам только она способна на такое.
Но тут солнечный луч сверкнул золотом в волосах женщины, и Форрест тотчас же ее узнал. Одновременно он вспомнил о том, что ему предстояло сделать в ближайшие часы. Этим вечером совет клуба, в котором заседал и его отец, должен был рассмотреть кандидатуру Чонси Риккера, и перед отъездом домой Форрест собирался зайти в клубное здание и опустить черный шар в урну для голосования. Это был обдуманный выбор. Он любил этот город, в котором достойно жили пять поколений его предков. Его дед основал этот самый клуб в 1890-х, когда гонки на яхтах занимали место нынешнего гольфа и когда на поездку хорошей рысью из города до клуба уходило часа три. И он был согласен с отцом в том, что людям определенного сорта в стенах клуба делать нечего. Крепко сжав губы, он сильным ударом отправил мяч ярдов на двести — и тот, прокатившись по траве, предательски нырнул в кусты.