кий преподаватель, на вечерней велосипедной прогулке наверняка проехал бы мимо, насмешливо пожав плечами, если бы в последний момент не заметил причину остановки этой пародии на транспортное средство — повисшего лицом вниз на руле мертвецки пьяного юнца.
«Да уж, дело дрянь», — думал он, когда вел машину до пункта ее назначения, примостив позади свой велосипед. И все время воображал Ноэль в подобной ситуации. И только после того, как юнец вместе с его «самоходной койкой» был доставлен в лоно семьи, а Рене уселся с Бекки и ее глухой тетушкой на веранде их сельского дома, он вдруг по-настоящему осознал, насколько хороша эта девушка с ее живой и лучезарной красотой, испытывая сильнейшее желание дотронуться до ее волос, до светлого лица, до затылка — именно в затылок он каждый вечер целовал Ноэль, желая ей спокойной ночи.
Бекки проводила его до калитки.
— Не встречайся больше с этим юношей, — посоветовал он. — Для тебя он недостаточно хорош.
— И что же мне тогда делать? — улыбнулась она. — Сидеть дома?
Он всплеснул руками:
— Неужели в этой деревне не найдется людей поприличнее?
Бекки взглянула на него раздраженно, словно уж он-то должен был знать, что таковых здесь не имеется.
— Я была помолвлена со славным парнем, но он умер в прошлом году, — сообщила она. — Он учился в Гамильтонском колледже. Мы договорились, что я приеду к нему на весенний бал. И вдруг он подхватил воспаление легких.
— Мне очень жаль, — сказал Рене.
— В наших краях стоящих парней не сыскать. Один тип посулил мне работу в нью-йоркском театре, но я на такие приманки не клюю. Моя здешняя подружка ездит в Нью-Йорк, чтобы встречаться со студентами. Для девчонки большое невезение — родиться в таком месте, здесь у нее нет никакого будущего. Играя в теннис, я иногда знакомлюсь со спортсменами, но это все мимолетные знакомства.
Он слушал сбивчивую речь, отдельные фразы которой вполне могли принадлежать девушке из хорошего общества, другие — бездомной бродяжке, третьи — деревенской простушке. Эта смесь невинности, беспринципности и невежества сбивала его с толку, заставляя еще острее чувствовать себя чужеземцем, далеким от понимания ее мира.
— Я познакомлю тебя с несколькими старшекурсниками, — вдруг пообещал он, сам себе удивляясь. — Они наверняка оценят истинную красоту, даже если неспособны ценить что-либо другое.
Но эта затея обернулась провалом. Не прошло и получаса, как все собравшиеся у него гости — полдюжины студентов и приглашенная домохозяйка, угощавшая их чаем, — догадались, что хозяин дома отчаянно влюблен в эту девушку и что сам он этого еще не осознал, хотя ужасно расстроился, когда двое из присутствовавших студентов пригласили ее на свидание. А при ее повторном визите никаких студентов в доме уже не оказалось.
— Я люблю тебя и хочу, чтобы ты стала моей женой, — заявил он.
— Но я просто… просто не знаю, что сказать. Никогда не думала, что…
— Лучше и не пытайся думать. Я все продумаю за нас обоих.
— И ты будешь меня учить, — произнесла она с трогательной наивностью. — Обещаю очень стараться.
— Но мы сможем пожениться только через семь месяцев, потому что… Боже, как ты красива!
Этот разговор происходил в июне, и следующие несколько длинных вечеров они провели за беседами на веранде, все лучше узнавая друг друга. В его обществе Бекки чувствовала себя как за каменной стеной — пожалуй, даже слишком для нее высокой.
Вот когда ему впервые начал всерьез досаждать тот самый пункт в завещании Эдит. Семь означенных лет должны были истечь в декабре, и оставшиеся до того месяцы обещали немало проблем. Если заранее объявить о помолвке, на Бекки тотчас коршунами налетят охочие до сплетен университетские матроны. А поскольку Рене полагал своей необычайной удачей обнаружение такой драгоценности, он не допускал и мысли о том, чтобы на несколько месяцев отправить Бекки обратно в ее бингэмское захолустье. Вдруг найдется еще один ценитель красоты, еще один проницательный чужеземец, который точно так же приметит ее в заглохшем на трассе драндулете с кем-нибудь из соседских оболтусов? Кроме того, ее надо было обучить хорошим манерам и правилам поведения в обществе — как поступали железнодорожные магнаты эпохи освоения Дикого Запада, направляя своих избранниц, вчерашних официанток, прямиком из салунов в привилегированные женские школы, дабы подготовить их к последующему блистанию в свете. У него возникла было мысль на эти месяцы отправить Бекки во Францию с опытной компаньонкой, однако на это не хватало средств, так что все ограничилось ее поселением у Слокумов, на ферме по соседству.
— Это расписание, — говорил он ей, — будет для нас важнейшим жизненным руководством; ни в коем случае не теряй свою копию.
— Ни за что, мой милый.
— Твой будущий муж хочет многого — он хочет иметь прекрасную жену и хорошо воспитанного ребенка, он хочет преуспеть в работе и хочет жить на лоне природы. С деньгами у нас туговато. Но правильный подход, — сказал он решительно, — правильный подход для каждого и для всех вместе позволит нам добиться поставленных целей.
— Конечно же, мы справимся.
После того как она, поцеловав и быстро обняв его, удалилась, Рене остался сидеть на веранде, наблюдая за белками, не прекращавшими свою возню даже в сумерках.
«Странное дело, — размышлял он. — Сейчас я оказался в роли supérieure[40] женской школы. Я могу прививать моим девочкам любовь к труду и хорошие манеры. Но все остальное зависит от них — либо что-то им дано, либо нет. Расписание станет моей опорой; у меня больше не будет времени вдаваться в детали, однако их воспитание нельзя отдавать на откуп всяким голливудским торговцам грезами. Они должны все время развиваться; нельзя тормозить их развитие на детском уровне, как это случается сплошь и рядом. Цена слишком высока, и в конце концов кому-то придется платить по счету».
Взгляд его опустился на столик. Там лежал документ, аккуратно свернутый, но все же легко узнаваемый — сквозь бумагу проступали выбитые на пишущей машинке разделительные линии. А на стуле, где недавно сидела Бекки, покоился его двойник. Две копии расписания, брошенные и забытые, остались при его создателе.
— Mon Dieu![41] — вскричал он, впиваясь пальцами в раннюю седину на висках. — Quel commencement![42] Ноэль!
II
Натужно и мучительно, как при попытке сдвинуть с места тяжеленный груз, расписание Рене начало работать. Не обходилось без сбоев — уже на третий день Ноэль потеряла свою копию и преспокойно отправилась с другими школьниками на ботаническую экскурсию, тогда как брат Акилы (темнокожий парнишка, недавно заменивший в качестве слуги своего куда-то запропавшего родича, но так и не удостоенный обращения по собственному имени) два часа ждал ее у школы, из-за чего Бекки пропустила тренировку, а мадемуазель Сегюр, так же напрасно прождавшая Ноэль, пожаловалась Рене. В тот же самый день Рене потратил впустую массу времени, добиваясь того, чтобы платиновые электроды в тысяче стеклянных колб вышли на оптимальный режим работы. По возвращении домой он сорвался и накричал на Ноэль, напоследок отправив ее ужинать в спальню.
С каждым днем он все глубже увязал в своих экспериментах — один из них представлял собой попытку реализовать на практике идею нового катализатора, а другой основывался на недавнем открытии двух совершенно разных типов воды. Запланированное разложение электролизом ста тысяч галлонов воды позволило бы ему изучать каждый из типов спектрографически, что могло дать науке бесценные сведения. Этот эксперимент получил поддержку не только от Фонда, но и от одной коммерческой фирмы и уже поглотил десятки тысяч долларов, включая постройку специально для него небольшой электростанции, изготовление тысячи платиновых электродов, каждый в отдельной колбе, а также затраты на долгий и утомительный монтаж оборудования.
На этом фоне домашние дела отступили для Рене на второй план. Он был рад сознавать, что его девочки в порядке и заняты полезными делами и что вечером дома он увидит их радостные лица. Но в данное время он не мог уделить больше внимания своей семье. Бекки занималась теннисом и чтением книг из списка, который он составил по ее просьбе. Она хотела быть достойной женой для Рене и знала, что как раз сейчас он пытается заложить надежный фундамент для их будущего семейного благополучия; и она догадывалась, что только напряжение этих дней порой становится причиной его чрезмерной придирчивости. Когда Рене стал расходовать немногие минуты общения с Ноэль на строгие нотации вместо родительской ласки — и все потому, что в дневнике ее появились пометки «невнимательна на уроках», — Бекки выразила протест по этому поводу. В свою очередь, Рене настаивал, что его озабоченность поведением Ноэль вызвана стремлением избавить ее от возможных проблем в будущем — она должна сохранить свои дарования для действительно полезных дел, а не растрачивать их на попытки завоевать дешевую популярность среди одноклассников.
— Если человек в кругу своей семьи не научится правильному поведению, — говорил Рене, — позднее большой мир научит его этому посредством кнута — много молодых американцев сломались, не выдержав такой науки. Так ли важно мне сиюминутное «обожание» Ноэль? Я готовлю ее не себе в жены, а к самостоятельной жизни.
Несмотря на все усилия Рене, эксперимент не давал положительных результатов. И все чаще в его ход вмешивались обстоятельства личной жизни. Так, если бы он мог провести в лаборатории лишние полчаса в тот день, когда снаружи на предусмотрительном удалении его дожидалась Бекки, — или хотя бы имей он возможность открыто передать ей сообщение о своей задержке, — кран не остался бы отвернутым, обычная вода не добавилась бы к воде с уже измененным изотопным составом и всю работу не пришлось бы начинать заново. Работа, любовь, ребенок, — собственно, не так уж много он требовал от этой жизни; и он заранее обо всем позаботился, создав расписание с учетом всех могущих возникнуть неурядиц.