В тот же день Фифи зашла в бар за своим фонографом, который стоял там с самого дня рождения. Усевшись на высокую табуретку и попивая имбирное пиво, она разговорилась с барменом.
— Мама хочет увезти меня обратно в Америку, только я не поеду.
— А что же вы будете делать?
— Ну, у меня есть немного своих денег, а потом я выйду замуж.
Она хмуро отхлебнула имбирного напитка.
— Я слышал, у вас украли какие-то деньги, — заметил бармен. — Как это случилось?
— Ну, граф Боровки считает, что кто-то рано утром забрался в наш номер и спрятался между двумя дверями, нашими и от соседнего номера. А потом, когда мы все уснули, забрал деньги и вышел.
— Ха!
Фифи вздохнула:
— В общем, боюсь, больше вы меня в баре не увидите.
— Мы будем скучать по вас, мисс Шварц.
Мистер Викер засунул голову в дверь, высунул обратно, а потом медленно вошел.
— Добрый день, — холодно произнесла Фифи.
— А-а, это вы, юная леди! — Он с напускной строгостью погрозил ей пальцем. — А известно ли вам, что я беседовал с вашей матушкой по поводу того, что вам не стоит приходить в бар? Для вашего же блага.
— Я всего лишь пью имбирное пиво, — заявила она с возмущением.
— Но никому же не видно, что вы там пьете. Это может быть виски или еще бог знает что. Другие гости жалуются.
Она гневно уставилась на него, ибо картинка совсем не совпадала с той, которая сложилась у нее в голове: Фифи — звезда гостиничного общества, Фифи в умопомрачительных нарядах стоит, блистательная и недостижимая, в окружении восхищенных мужчин. Внезапно угодливое и при этом враждебное лицо мистера Викера возмутило ее до глубины души.
— Мы съезжаем немедленно! — выкрикнула она. — Я в жизни не встречала этаких ханжей: вечно всех критикуют и рассказывают о них всякие ужасы, а сами при этом занимаются невесть чем. Здорово бы было, если бы в вашем отеле случился пожар и он сгорел бы дотла вместе со всеми этими крысами!
Она хлопнула стаканом по столу, схватила ящик с фонографом и шумно удалилась.
В вестибюле носильщик кинулся ей на помощь, однако она качнула головой и стремительно зашагала через салон, где и столкнулась с графом Боровки.
— Зла у меня не хватает! — вскричала она. — В жизни не видела такого сборища старых крыс! Я только что выложила мистеру Викеру, что я о них думаю.
— Неужели кто-то посмел обойтись с тобой непочтительно?
— Да это все неважно. Мы уезжаем.
— Уезжаете? — Он заметно вздрогнул. — Когда?
— Прямо сейчас. Я не хочу, но мама говорит, что так надо.
— Я должен поговорить с тобой серьезно, — произнес он. — Я только что звонил тебе в номер. Вот, я принес тебе подарок — как жених.
Она тут же повеселела, потому что он протянул ей изумительный портсигар из слоновой кости с позолотой; на нем были выгравированы ее инициалы.
— Какая прелесть!
— А теперь послушай. После того, что ты сейчас сказала, нам еще важнее немедленно переговорить. Я только что получил очередное письмо от матери. Они выбрали мне в Будапеште невесту — прелестную девушку, красивую, богатую, моего круга; она счастлива была бы такой партии, вот только я люблю тебя. Вот уж никогда бы раньше не подумал, что потеряю голову из-за американки.
— А почему бы и нет? — тут же возмутилась Фифи. — Здесь девушку считают красивой, если у нее есть хоть одна привлекательная черта. И если у здешней девушки неплохие глаза или волосы, у нее обязательно либо ноги колесом, либо зубы кривые.
— В тебе же нет ни единого недостатка.
— Есть, — скромно созналась Фифи. — Нос у меня великоват. По мне ведь видно, что я еврейка?
Боровки, не без налета нетерпения, продолжил свою речь:
— Словом, меня принуждают вступить в брак. С этим связаны вопросы наследования.
— И еще лоб у меня слишком высокий, — отрешенно добавила Фифи. — Такой высокий, что на нем даже морщины какие-то. У меня когда-то был знакомый, ужасно забавный мальчик, так он называл меня «высоколобой».
— А потому самый разумный выход, — гнул свое Боровки, — нам с тобой обвенчаться незамедлительно. Скажу тебе прямо: в этих краях есть и другие американки, которые ни минуты бы не колебались.
— Мама меня убьет, — заметила Фифи.
— Об этом я тоже подумал, — ответил он настойчиво. — А ты ей ничего не говори. Если сегодня вечером доехать до границы, обвенчаться можно будет завтра утром. А потом мы вернемся, и ты покажешь маме золотые коронки, нарисованные на твоем багаже. Лично я полагаю, что она будет просто счастлива. Ты только подумай — дочка пристроена, да еще и получила титул, равного которому нет во всей Европе. Мне представляется, что она об этом уже и сама подумала и, наверное, говорит про себя: «И почему эти молодые люди не возьмут дело в свои руки и не избавят меня от этого хлопотливого и дорогостоящего дела — свадьбы?» Мне кажется, ей понравится, что мы такие крепкие орешки.
Он досадливо прервался, потому что леди Капс-Кар, выплыв из столовой со своей болонкой, внезапно остановилась у их столика. Граф Боровки вынужден был представить дам друг другу. Поскольку он понятия не имел о недавнем бегстве маркиза Кинкэллоу, ибо его светлость на следующее же утро увез свою уязвленную гордость в Милан, он не мог предугадать того, что последовало.
— Я заметила мисс Шварц, — проговорила англичанка ясно и отчетливо. — И уж тем более я заметила наряд мисс Шварц.
— Не присядете ли? — предложила Фифи.
— Нет, благодарю. — Она обернулась к Боровки: — На фоне нарядов мисс Шварц наши выглядят обносками. Я из принципа не одеваюсь изысканно, когда живу в отелях. На мой взгляд, это проявление дурновкусия. Вы со мной согласны?
— А мне кажется, нужно выглядеть хорошо в любых обстоятельствах, — вставила Фифи, вспыхивая.
— Разумеется. Я всего лишь говорю, что, с моей точки зрения, одеваться изысканно — дурной вкус, кроме как в домах своих друзей.
Она пропела: «До свида-а-ания!», обращаясь к Боровки, и двинулась дальше, оставив за собой клуб табачного дыма и легкий запах виски.
Оскорбление было болезненным, точно удар хлыстом; с Фифи будто смыло всю ее гордость за собственный гардероб, и до нее донеслись все перешептывания, которых она до сих пор не слышала, — одной накатывающей волной. Сплетники утверждали, что она носит свои наряды здесь, потому что больше ей их носить негде. Вот почему эта мисс Говард считает ее вульгарной и не желает с ней знаться.
На миг гнев ее обратился на мать — почему та ей не сказала прямо, но она тут же поняла, что мать и сама ничего не знала.
— По-моему, она задавака, — заставила она себя произнести вслух, притом что внутри так и дрожала. — Да и вообще, кто она такая? В смысле, титул у нее важный? Очень важный?
— Она вдова баронета.
— А это важная птица? — Лицо Фифи застыло. — Важнее, чем графиня?
— Нет. Графиня гораздо важнее — бесконечно важнее.
Он придвинул свой стул поближе и начал ей что-то настойчиво втолковывать.
Через полчаса Фифи встала, на лице ее читалась нерешительность.
— В семь ты мне дашь знать окончательно, — заключил Боровки. — В десять я буду готов, с машиной.
Фифи кивнула. Он проводил ее до выхода из салона, проследил глазами, как она исчезла в темном зеркале, направляясь через вестибюль к лифту.
Когда он вернулся, леди Капс-Кар, одиноко сидевшая над чашкой кофе, заговорила с ним:
— Мне нужно вам кое-что сказать. Не могли вы случайно, обмолвившись, навести Викера на мысль, что в случае затруднений я гарантирую оплату ваших счетов?
Боровки вспыхнул:
— Я мог упомянуть нечто в таком роде, но…
— Так знайте, я выложила ему всю правду: что еще две недели назад я вас и знать не знала.
— Я естественным образом предположил, что лица одного общественного положения…
— Одного положения! Какой вздор! Если на свете еще и остались настоящие титулы, так только английские. Я попрошу вас больше не злоупотреблять моим именем.
Он поклонился:
— Подобные затруднения вскоре отойдут для меня в прошлое.
— Вы собираетесь сбежать с этой вульгарной американочкой?
— Я прошу прощения, — произнес он с оскорбленным видом.
— Да не сердитесь. Давайте я угощу вас виски с содовой. Готовлюсь к появлению Бопса Кинкэллоу: он только что позвонил, что шлепает обратно.
А тем временем наверху миссис Шварц говорила Фифи:
— Вот мы собрались домой, и я теперь этому радуюсь. Как замечательно будет повидать Хёрстов, и миссис Белл, и Эми, и Марджори, и Глэдис, и малыша. Да и тебе будет приятно, ты просто забыла, какие они есть. Вы с Глэдис так замечательно ладили. А Марджори!
— Мама, не надо об этом! — воскликнула Фифи несчастным голосом. — Я не хочу туда!
— Нам необязательно оставаться дома. Если Джон поступит в колледж, как и хотел его папа, мы могли бы поехать в Калифорнию.
Но для Фифи вся романтика бытия сводилась к этим трем годам, которые она во впечатлительном возрасте провела в Европе. Она помнила рослых гвардейцев в Риме, и старого испанца на вилле Д’Эсте у Комо, который первым дал ей понять, как она красива, и французского летчика морской авиации в Сан-Рафаэле, который сбросил ей с самолета записку прямо к ним в сад, и чувство, которое появлялось у нее порой, когда она танцевала с Боровки: будто на нем блестящие сапоги и доломан, отороченный белым мехом.
Она достаточно насмотрелась американских фильмов и знала, что в Америке все девушки выходят за верных поклонников из родного городка, а после этого с ними уже ничего больше не происходит.
— Я не поеду, — произнесла она вслух.
Мать обернулась к ней, держа в руках стопку одежды.
— Как это ты со мной говоришь, Фифи? Ты думаешь, я оставлю тебя здесь одну? — Фифи не ответила, и миссис Шварц продолжила непререкаемым тоном: — Нехорошо так говорить с матерью. А ну-ка, прекрати дуться и грубить, сходи в город и купи мне вот по этому списку.
Но Фифи уже приняла решение. Значит — Боровки, насыщенная жизнь, полная приключений. Возможно, он поступит на дипломатическую службу, а потом в один прекрасный день они встретят леди Капс-Кар и мисс Говард на дипломатическом балу, и она громко произнесет фразу, которая сейчас казалась ей очень кстати: «Терпеть не могу людей, которые вечно выглядят так, будто только что вернулись с похорон».