— Палата триста двенадцать. А в соседнюю палату я направил вашего добросовестного приятеля, Шоутца, — ему тоже будет над чем подумать.
Билл побежал к себе в каморку под крышей Святого Михаила, быстро переоделся в новенькую белоснежную форму, вооружился инструментами. В спешке он даже не подумал, что впервые будет самостоятельно проводить осмотр. У палаты он напустил на себя спокойный, сосредоточенный вид. Перешагнув через порог, он уже выглядел почти что белым апостолом; во всяком случае, приложил к этому старания.
Пациент, бледный, с брюшком, курил на больничной койке.
— Доброе утро, — сердечно приветствовал его Билл. — Как вы себя чувствуете?
— Паршиво, — бросил пациент. — Иначе я бы тут не валялся.
Опустив саквояж, Билл подкрался к больному, как молодой кот — к первому воробью.
— На что жалуетесь?
— На все. Голова трещит, кости ломит, спать не могу, кусок в горло не лезет, температура зашкаливает. Мой водитель меня довел, ну, то есть довел, в смысле, довез, понимаете? Из Вашингтона, сегодня утром. Вашингтонских эскулапов на дух не переношу: ни о чем говорить не могут, кроме как о политике.
Сунув больному в рот термометр, Билл измерил пульс. Потом, как водится, осмотрел грудную клетку, живот, горло и все прочее. Рефлексы в ответ на удар резиновым молоточком оказались ленивыми. Билл присел у постели больного.
— Мне бы такое сердце, как у вас, — сказал он.
— Все толкуют, что у меня сердце здоровое, — подтвердил пациент. — Как вам речь Гувера?
— Я думал, вы устали от политики.
— Так и есть. Однако же, пока вы меня тут мяли, я все время думал о Гувере.
— О Гувере?
— О себе. Что вы у меня нашли?
— Нужно сделать кое-какие анализы. Но на вид вы практически здоровы.
— Я нездоров, — отрезал пациент. — Нездоров. Я болен.
Билл достал авторучку и чистый бланк истории болезни.
— Ваше полное имя? — начал он.
— Пол Б. ван Шейк.
— Ближайший родственник?
Анамнез не наводил ни на какие мысли. В раннем возрасте мистер ван Шейк перенес ряд детских болезней. Вчера утром не смог встать с постели; ассистент счел, что у него жар.
Термометр Билла не зафиксировал повышения температуры.
— Сейчас чуть-чуть уколем большой палец, — предупредил Билл, готовя предметные стекла, и выполнил процедуру под короткий, отчаянный вопль пациента, а потом добавил: — Нам еще понадобится небольшая проба из предплечья.
— А слезы мои вам не понадобятся? — взвился больной.
— Необходимо провести всестороннее обследование, — строго сказал Билл, загнав иглу в дряблое предплечье и тем самым вызвав новую бурю протестов.
В задумчивости Билл убрал инструменты. Не сформировав никакого мнения о природе недуга, он с укором оглядел мистера ван Шейка. Наудачу пощупал шейные лимфатические узлы, спросил, живы ли его родители, напоследок повторно проверил гортань и зубы.
«Глаза нормально выпуклые, — от безнадежности записал он. — Зрачки круглые, одинаковые».
— Пока все, — объявил он. — Постарайтесь как следует отдохнуть.
— Отдохнуть! — возмутился мистер ван Шейк. — В том-то вся и штука! Я трое суток без сна. Мне с каждой минутой все хуже.
В коридоре Билл увидел Джорджа Шоутца, выходящего из соседней палаты. Тот был в полной растерянности; на лбу поблескивали капли пота.
— Управился? — спросил Билл.
— Вроде да. Тебя тоже Нортон загрузил?
— Естественно. Здесь неоднозначный случай — противоречивые симптомы, — солгал Билл.
— Вот и у меня то же самое. — Джордж утер лоб. — Лучше бы, конечно, для начала взяться за что-нибудь более определенное — помнишь, как в прошлом году на семинарах у Робинсона: две возможности и одна вероятность.
— Строптивые нынче пациенты, — отметил Билл.
К ним подошла медсестра-практикантка.
— Вы ведь только что из триста двенадцатой, — шепнула она. — Думаю, вам надо знать. Больной поручил мне распаковать его вещи, так я нашла у него пустую бутылку из-под виски да еще одну початую. Он требовал налить, но я не решилась без ведома доктора.
— И это правильно, — чопорно сказал Билл, хотя в благодарность охотно поцеловал бы ей ручку.
Отправив пробы в лабораторию, интерны пошли искать профессора Нортона; тот был у себя в кабинете.
— Уже? Что у вас хорошего, Талливер?
— У него был запой — теперь мается от похмелья, — выпалил Билл. — Результаты анализов пока не поступили, но, с моей точки зрения, ничего серьезного.
— Согласен, — сказал профессор Нортон. — А вы, Шоутц, что скажете по поводу дамы из триста четырнадцатой?
— Может, конечно, для меня это чересчур сложный случай, но она абсолютно здорова.
— Так и есть, — подтвердил профессор. — Нервы, да и тех недостаточно для госпитализации. Что же нам с ними делать?
— Указать на дверь, — быстро нашелся Билл.
— Нет, пускай полежат, — поправил его профессор Нортон. — Это им по карману. Они обратились к нам за лечением, в котором не нуждаются, так пусть хотя бы оплатят пребывание двух-трех тяжелобольных, которые занимают бесплатные койки. Места у нас есть.
За дверью кабинета Билл с Джорджем переглянулись.
— Поглумился над нами, — с досадой сказал Билл. — Давай-ка в операционную поднимемся, что ли: хочу убедиться, что мы выбрали серьезную профессию. — Он чертыхнулся. — Как я понимаю, нам еще не один месяц предстоит щупать животы симулянтов и заполнять истории болезни дамочек, у которых и болезней-то нет.
— Ну ничего, — с осторожностью произнес Джордж. — Я даже не против для начала заняться чем-нибудь несложным, как, например… например…
— Как, например, что?
— Да что угодно.
— Скромные у тебя запросы, — отметил Билл.
Согласно графику, вывешенному на доске объявлений, доктор Говард Дэрфи находился в операционной номер четыре; интерны поднялись на лифте в хирургический блок. Там они надели халаты, шапочки, а потом и маски; Билл заметил, как у него участилось дыхание.
Он увидел ЕЕ прежде, чем успел заметить что-либо еще, не считая, разумеется, багрового пятна, нарушавшего белизну помещения. Все взгляды на миг стрельнули в сторону двух интернов, появившихся на галерее, и Билл узнал ЕЕ глаза — почти черные на фоне белоснежных шапочки и маски. Она сидела у наркозного аппарата, возле невидимой головы пациента. В тесной операционной смотровая галерея была поднята на метр с лишним от пола, так что глаза интернов, вперившихся, как в лобовое стекло, в стеклянную перегородку, оказались в двух ярдах от сноровистых рук хирурга.
— Аккуратный аппендикс, ни одного лишнего разреза, — пробормотал Джордж. — Этот субъект завтра будет в лакросс играть.
Его услышал взявшийся за кетгут доктор Дэрфи.
— Этот — не будет, — возразил он. — Слишком много спаек.
Руки его, пробующие кетгут, были надежными и уверенными — изящные, как у музыканта, и в то же время жесткие, как у бейсбольного питчера. Биллу пришло в голову, что непосвященный ужаснулся бы хрупкости и уязвимости человеческого тела, но сколь же защищенным оказалось оно в этих сильных руках, в этой обстановке, над которой было не властно даже время. Время ожидало снаружи; оно оставило надежду войти в эти врата.
А врата сознания пациента охраняла Тэя Синглтон; одна ее рука контролировала пульс, другая регулировала колесики наркозного аппарата, как регистры беззвучного оргáна. Рядом находились другие члены операционной бригады — хирург-ассистент, медсестра, подающая инструменты, санитарка, курсирующая между операционным столом и стеллажом с хирургическими материалами, — но Билла захватила та деликатная близость, что связывала Говарда Дэрфи и Тэю Синглтон; на него нахлынула жгучая ревность к этой маске и блистательным, подвижным рукам.
— Я пошел, — бросил он Джорджу.
В тот день он увиделся с ней еще раз, и опять это произошло в вестибюле, под сенью гигантского мраморного Христа. Успев переодеться в уличный костюм, она выглядела стильной, посвежевшей, мучительно волнующей.
— Как же, как же, вы тот самый молодой человек, с которым мы встретились в день студенческого капустника в «Кокцидиане». Значит, теперь вы интерн. Не вы ли с утра заходили в четвертую операционную?
— Да, я. Как прошла операция?
— Прекрасно. Оперировал ведь не кто-нибудь, а доктор Дэрфи.
— Да-да, — со значением подтвердил он. — Мне известно, что это был доктор Дэрфи.
В последующие две недели он сталкивался с ней — когда случайно, когда преднамеренно — еще раз пять-шесть и наконец решил, что уже можно пригласить ее на свидание.
— Что ж, я не против. — Казалось, она немного удивлена. — Дайте подумать. Может быть, на следующей неделе — во вторник, в среду?
— А если прямо сегодня?
— Ой, нет, сегодня не смогу.
Он заехал за ней во вторник (она снимала квартирку вместе с какой-то музыкантшей из Института Пибоди) и спросил:
— Куда отправимся? В кино?
— Нет, — решительно отрезала она. — Будь мы знакомы поближе, я бы сказала: поедем купаться за тыщу миль от города, в какую-нибудь заброшенную каменоломню. — Она бросила на него любопытный взгляд. — Вы ведь не из тех бесцеремонных интернов, что сражают девушек наповал?
— Наоборот, я перед вами робею до смерти, — признался Билл.
Вечер выдался жарким, но от белого шоссе веяло прохладой. Они познакомились немного ближе. Выяснилось, что она дочь офицера, выросла на Филиппинах; а у серебристо-черных вод заброшенной каменоломни она поразила его тем, что ныряла, как ни одна из его знакомых девушек. Вокруг яркого пятна лунного света замкнулось кольцо призрачной тьмы; когда они окликали друг друга, их голоса отдавались эхом.
Затем они немножко посидели рядом; у обоих не просыхали волосы, ожившую кожу слегка покалывало; возвращаться не хотелось. Вдруг она молча улыбнулась, повернувшись к нему, и губы ее слегка приоткрылись. Звезды пронзали слепящий мрак, озаряли бледную прохладу ее щеки, и Билл позволил себе раствориться в любви к этой девушке, как ему и мечталось.