Мы больше не будем соревноваться за то, у кого хуже всего получилось станцевать флосс и голосовать за самый легендарный «провал матери». Однажды, кстати, я выиграла: когда Майе было три годика, она выбежала через входную дверь и пошла дальше по улице, пока я мыла посуду. Ее привел сосед. Потом я подпрыгивала при каждом звонке в дверь, переживая, что это служба защиты детей и полиция, готовая увести меня в наручниках, потому что я никудышная мать.
– Расскажи мне, почему тебе так важна эта дружба.
Я не стала говорить ей, что нас объединяет любовь к выпивке и прессу Ченнинга Татума, хотя частично это правда. У Спрингшира есть репутация, которую нужно поддерживать, так что делиться нашими грязными секретиками я не буду. Честно говоря, терпеть неудачи в материнстве куда проще вместе.
– Они мои первые подруги-мамы. Мы многое вместе пережили, – ляпнула я, потом сделала паузу, чтобы взять себя в руки. – Я вложила в эту дружбу столько времени. Семь лет уже.
– Ах, понятно. Ты слышала фразу «Если дружба длится больше семи лет, то она будет длиться всю жизнь»?
– Да, – говорю я. – Этот год определит, останемся мы подругами или нет.
– Я понимаю ход твоих мыслей и то, что этот год для тебя важен, но я не считаю, что ничего изменить тут нельзя. Думаешь, существуют временные рамки, которые не позволят тебе завести новых друзей?
Я смотрю на потолок.
– Ну, я тут не молодею. – Мне, в конце концов, скоро сорок. Я смотрю ей в глаза. – Думаете, я могу спасти нашу дружбу?
Доктор Джози задумчиво щипает себя за подбородок.
– А это тебе решать, Фэллон. Что тебе придется сделать, чтобы спасти вашу дружбу?
– Не знаю. Я уже устроила кошмарную вечеринку, – раздосадованно говорю я.
– Если ты отпустишь эту дружбу, что самое ужасное может произойти?
– Я буду… – слова застревают у меня в горле, и я выталкиваю их наружу, – одинока.
Джози молчит всего мгновение.
– Фэллон, тебе раньше причиняли боль в дружеских отношениях?
Я вспоминаю старшие классы.
– Да, когда я была моложе.
Может, это все моя вина, потому что я захотела переехать в маленький городок. Я думала, это пойдет мне на пользу: я узнаю своих соседей и построю дружбу, которая будет длиться всю жизнь, как у моей бабушки. Когда я жила в Чикаго, в большом городе, я постоянно чувствовала себя потерянной. Друзья из старших классов жили в двадцати-тридцати минутах от меня. Машин у нас не было, автобусы – это долго. Когда я наконец подружилась с теми, кто жил поблизости, Великое Грязное Происшествие с Хот-Догом и Уитни положило конец этой дружбе. Я уехала в колледж и не вернулась, вот только и в колледже мои друзья были со всех уголков страны. Выиграть у меня не получилось, поэтому я возлагала большие надежды на маленький городок. Последние семь лет у меня была замечательная дружба, а теперь я снова изгой.
– Но теперь ты старше, так ведь? В последнее время тебе сложно заводить друзей?
Я мотаю головой. Подружиться с мамочками было проще простого.
– Фэллон, я мало знаю о том, в каких условиях ты росла в своей семье. Хочу попробовать соединить точки.
Я заелозила на диване и скрестила руки на груди в ожидании ее вопроса.
– Ты единственный ребенок в семье. Каково было расти без братьев и сестер?
– Нормально. Я часто играла сама с собой.
– Тебе было одиноко?
– Иногда. Интересно, каково было бы иметь сестру.
– Твои родители когда-нибудь объясняли тебе, почему они не завели еще детей?
Я закусила губу. Я знала, что рано или поздно придется об этом заговорить. Я удивлена, что не пришлось раньше: это довольно важная часть моей жизни.
– Они не могли, – говорю я и делаю глубокий вдох. – Меня удочерили.
Давно я никому об этом не рассказывала. Даже «Мамочки в спа» не знают. Когда я переехала в Спрингшир, то хотела, чтобы моя новая жизнь была идеальной, поэтому усердно притворялась, что так и есть. А это значит, об удочерении говорить нельзя. Одной лишь Беатрис я разрешала видеть ежедневный хаос, какой бывает у мам, потому что она проходила через то же самое. Про удочерение знают лишь несколько людей из моего прошлого.
Доктор Джози подается вперед, ее глаза распахиваются шире. Она выглядит так, словно я сказала ей, что она выиграла в лотерею. Лучше бы так оно и было. Не люблю говорить о том, что меня удочерили.
– И когда ты об этом узнала?
– В восемнадцать лет. Случайно.
– И что ты чувствовала?
Чувствовала себя слоном, в которого выстрелили транквилизатором. Все казалось размытым. Я заговорила об этом с родителями, и они сказали, что собирались рассказать, когда я, по их мнению, смогла бы справиться с этим эмоционально. Еще года четыре – как раз пока я была в колледже, – я в любой момент могла разрыдаться. Я жалела, что они не рассказали мне раньше; у меня было столько вопросов, на которые они бы разом ответили. Вот почему я не была на них похожа и не переняла какие-то черты характера или поведение.
– Мне казалось, что вся моя жизнь – это ложь.
– У тебя хорошие отношения с родителями?
– Сейчас – да. Какое-то время наши отношения были очень нестабильны… – Как мятную конфету с колой мешать. Они никогда не знали наверняка, от каких слов я взорвусь. – Спустя годы я залечила свои раны. Родители обеспечили мне хорошую жизнь и просто хотели защитить меня. Поэтому они не сказали мне сразу.
– Это они сказали, что хотели защитить тебя, или ты сама пришла к такому выводу?
– Они сказали, что не хотели, чтобы я чувствовала себя иной. Но дело-то в том, что я уже чувствовала себя иной, просто не знала почему. Они хотели уберечь меня от душевной боли.
– Ты знаешь своих биологических родителей?
– Нет. – Я смотрю на часы в надежде, что стрелки перескочат вперед. Я тру глаза. Не хочу больше об этом говорить. Лучше уж обсудить старость и отсутствие друзей.
Должно быть, доктор Джози поняла, что мне некомфортно, и не стала давить.
– Фэллон, ты сказала, что твои подруги исключили тебя из компании и из-за этого тебе больно, ты чувствуешь себя непонятой. Как думаешь, может ли та боль, что глубоко сидит в тебе с тех пор, как ты узнала, что тебя удочерили, быть причиной тому, что ты хочешь сохранить дружбу сейчас, в зрелом возрасте? Есть ли такая вероятность, что ты боишься остаться одна?
Шерлок Холмс блестяще раскрыл дело.
Глава 16
Я стою в кладовке и держу письмо так, словно это бомба, готовая взорваться. Во рту будто бы вата. Не знаю, стоит ли выходить с ними на связь. То, что я узнаю, может разнести все, во что я верила, в пух и прах. Может, это и не проблема – все самое худшее я уже представила. Я вспоминаю, как нашла письмо впервые, какой отпечаток это на мне оставило.
– Объясните мне это, – я демонстрирую письмо с подписью «Центр усыновления и опеки». Я нашла его среди страниц одной из классических книг мамы, которые она держит в винтажном сундуке. Я искала хорошее классическое произведение, а оказалась в книге ужасов.
Мама и папа сидят напротив меня с лицами, ничего не выражающими, будто всю личность из них вытянули пылесосом.
Папа вытирает лоб платком, мама хлопает его по коленке. Стоит оглушительная тишина, по рукам бегут мурашки. Ситуация пугающе напоминает ту, в которой они сообщили мне, что бабушка Роза умерла.
Голова кружится. Между нами висит тяжелая тишина.
– Что это? – спрашиваю я. Мой пульс учащается. Я читаю письмо: – «Девочка родилась второго июля тысяча девятьсот восемьдесят второго года в больнице Holy Cross в Чикаго, штат Иллинойс. Вес: шесть фунтов и две унции, рост: двадцать дюймов[20]. Биологическая мать: ирландских, французских и немецких корней». – Я останавливаюсь, чтобы перевести дыхание.
– Ты же знаешь, как сильно мы тебя любим, правда? – Мамин взгляд встречается с моим.
По позвоночнику пробегает дрожь.
Мама подается вперед:
– Нет способа сказать это помягче… – Она делает глубокий вдох. – Фэллон, мы удочерили тебя, когда ты была малышкой.
Секунду висит оглушительная тишина, потом я выдыхаю: кислород выходит из моих легких, как из спущенной шины. Я так и подумала, но эти слова, произнесенные ею, все равно поразили меня. С таким же успехом мама могла сказать, что они уронили меня в детстве: это объяснило бы стук и звон, грохочущие сейчас в моей голове.
Слова «мы удочерили тебя» крутятся в мозгу, словно рев сирены.
Я не отвечаю, потому что меня парализовало, и мама продолжает:
– Мы всегда любили тебя так, словно это мы создали тебя. Ты должна это понять.
– Нет, – я мотаю головой. – Это неправда.
Это неправда, как и то, что Элвис на самом деле не умер.
– Это правда, Фэллон, – наконец говорит папа и тянется ко мне. Я отстраняюсь. Этого не может быть.
– Не надо меня трогать, – повышаю я голос. Дым почти что валит у меня из ушей.
Папа усаживается обратно на диван.
– Почему вы раньше мне не сказали? Почему я сначала нахожу вот это? – Я машу листком в воздухе и бросаю его на колени маме. Мне так больно, словами не описать.
Я пытаюсь в точности воспроизвести, что они мне сказали, но воспоминания потерялись и теперь прячутся в самых потаенных уголках моего мозга, где-то рядом с химическими формулами.
– Это от органов опеки. – Мама подталкивает листок ко мне. – Тебе восемнадцать, а это значит, что ты можешь связаться с ними и запросить информацию.
Я отпрянула от бумаги, словно она пропитана ядом. Я смаргиваю слезы, выжидаю секунду и беру листок. Одна слезинка все-таки падает на бумагу и размывает чернила.
Сейчас я смотрю на письмо, и воспоминание о том дне ускользает от меня. Я решила не звонить органам опеки, но увезла письмо с собой в колледж на случай, если наберусь храбрости. О нем знают только Макс и Эйвери. Они оба сказали, что я пойму, когда буду готова, и если я никогда не буду готова, это тоже нормально. Я думала, я потеряла письмо, но нет, вот оно.