— А куда же тогда Светина подевалась, а? Кто ответит мне на этот вопрос? — особенно усердствовал тот, что был помоложе.
Второй все больше помалкивал и курил в открытую кабинетную форточку. То ли лень ему было в такую жару разоряться. То ли думу какую думал про Щукина, его погибшую жену и, как оказалось, не погибшую Светлану Светину. Но молчал почти все то время, что козлом скакал по кабинету его молодой коллега.
Потом и тот заметно сник. Вот как только Щукин подробно рассказал обоим, кто поспособствовал его теперешнему пребыванию в их городе, так тот сразу и сник, будто воздушный шарик, который ткнули тонким шипом.
Шипом в данной отвратительной ситуации для них являлся Станислав Щукин. И он, и они оба, и даже маленький толстенький патологоанатом — все это понимали.
Щукин — с его опознанием — перепутал все. Стройную версию, над которой усердно трудился весь отдел. Отчетность, которую уже отправили наверх. Поставил под сомнение виновность подозреваемого, а дело вот-вот должны были передать в суд.
Ведь как все удобно складывалось про этого Удобного! Спутался с молоденькой девчонкой, а у той воздыхатель среди милицейской братии. Не стерпела душа незаслуженно обойденного вниманием, не выдержала. Он и того… убил обидчика, а заодно и изменницу, обставив дело под несчастный случай. И пускай вины своей пока не признал, и отрицает все, и отмалчивается. Положения дел это нисколько не меняет. Имеются компрометирующие фотографии, показания свидетелей, пускай и не очень уверенные, но имеются, и все такое.
И вот тут является какой-то Щукин, был бы человеком, а то бывший уголовник, убийца! Является и сметает своей преступной рукой все стройное и отработанное. Является и превращает все в хаос. И отчетность, и версию, и возможную премию с досрочно подогнанным повышением. Является и узнает в погибшей свою пропавшую и пропащую — чего уж тут лукавить — жену, которая, оказывается, несколько дней назад сбежала из дома с подругой. И кто бы вы думали подруга? Да, да, та самая Света Светина, которая какое-то время считалась погибшей, а теперь и не погибла вроде как, а просто испарилась, растворилась. Или удрала, а? А зачем, спрашивается, ей удирать? А затем, что…
В этом месте зубы начинали болеть сразу у обоих представителей власти, прибывших в городской морг по зову бдительного патологоанатома. Сразу, и все причем!!!
Зачем было Светке этой — профурсетке молодой — вызывать к себе подругу? Так мало того, самолично привозить ее сюда! Зачем?!
Зачем было таскаться с ней повсюду? Зачем было сводить ее с Удобным? Зачем было подкладывать ее в постель? А потом еще, если верить словам обдолбанного вдрызг малолетнего алкаша, переодеваться в вещи своей подруги и тайком пробираться под утро к себе на квартиру. Зачем, спрашивается, все это вытворялось?
Вряд ли ради забавы!
— Если Удобного заказали свои же и решили таким вот методом отправить его на тот свет, — подал робкий голос молодой оперативник.
— Ага! — сразу обрадовался его старший товарищ, впервые, наверное, открыв рот с того самого момента, как вначале инициативу у него перехватил молодой. — Да, Валентин! Все именно так! Большие серьезные ребята решили наказать своего старшего товарища за подлость и для этого наняли Светку Светину. Чтобы она съездила в соседний город, вытащила из супружеской постели свою бывшую подружку по детскому дому, привезла ее сюда. При этом, заметь, засветилась с ней на автовокзале! И потом… Чушь собачья, Валя! Чушь и вздор! Все не то… Все другое…
— Что? — это Щукин выпалил одновременно с Валентином, у него давно уже голова шла кругом, а в груди пекло так, будто кто туда сунул горячий электрод и осторожно так им там пошевеливал.
— Не знаю. — Покатые плечи под безликой кофтой вяло передернулись. — Мне так лично больше нравится, что Масютин просто-напросто Светке этой надоел, и она решила от него сделать ноги. Подставила подружку под раздачу, его вон жену, а сама смылась.
— Значит, она должна была знать о готовящемся преступлении, — вдруг подал голос толстенький патологоанатом и нервно поправил очки на переносице. — Зачем, простите, она затащила в постель к Удобному эту женщину, если ни о каком покушении не подозревала?
Огненный, раскаленный электрод резко рванулся, и боль полыхнула уже по всему телу. Щукин крепко зажмурился.
Что он здесь делает? Зачем сидит и слушает глупые, нелепые рассуждения о своей погибшей жене? О внезапно ожившей подруге, о каком-то менте, оказавшемся не в том месте и не в то время?! На кой черт ему знать все это, если Томки больше нет?! Все что от нее осталось — это обгорелый человеческий остов с натянутой сморщенной кожей. Да и еще чудом сохранившаяся прядь волос, пломба в передних зубах и коронка на коренном. И это все, что осталось!
Нет, не так немного.
Было еще очень-очень много боли. Чудовищной, нечеловеческой. Она корежила, студила и обжигала. Она крепко держала его за затылок и жала, давила, пригибала к самой земле.
Ну, при чем тут какой-то кулон, что подарил романтичный следак этой шалаве Светке?! При чем тут какие-то фотографии?! При чем все это, если Тамарки больше нет и быть не может?!
Ее просто взяли и сожгли, как лист бумаги, как кучу листьев по осени, как ненужный хлам при переезде. Взяли и сожгли. А ей ведь… ей ведь больно было, чудовищно больно, много больнее, чем ему сейчас, если она еще дышала к тому времени.
— Я… пойду… — Щукин оторвал свой зад от предложенного эскулапом стула и огромной заведенной куклой двинулся к двери.
— Куда?! — тут же вскинулся молодой представитель власти и ринулся было к двери за Щукиным следом. — Как это пойду?! Что значит пойду?!
— Худо мне что-то. — Стас недоуменно уставился на побелевшие костяшки пальцев, следопыт держал его за локоть крепко, того и гляди начнет выворачивать за спину. — Худо мне что-то, мужики!
— Оставь его, — пожалел Щукина старший оперативник и снова отвернулся к форточке с сигаретой, пробормотав напоследок: — Куда он теперь от нее… Ему же ее хоронить еще…
Щукин вышел из кабинета и пошел на светящийся проем уличной двери. Ровный прямоугольник плясал и трансформировался, будто чокнутый. То уползал куда-то влево, то уползал на потолок и медленно крался светлой дорожкой к лампам, разбрызгивающим отвратительный парализованный свет.
Выйти бы на улицу и не упасть на глазах у изумленной публики, подумалось Щукину, когда крепкие его коленки в очередной раз вдруг дистрофически подломились под ним.
Хотя публики может и не быть. Никитыч весь свой финансовый интерес исчерпал. Вадим… Вадиму тоже должно быть по барабану теперешнее горе Щукина. Что ему с гибели Тамарки? Холодно или тепло? Да ни так, ни по-другому. Все равно ему…
Странно, но эти оба и не думали уходить, сидели под высоченной липой на корточках и что-то вполголоса обсуждали. Щукинская сумка стояла там же, возле ствола. Завидев его, выходящего на негнущихся ногах из дверей морга, Вадим вскочил, схватил сумку и испуганно уставился на него. Никитыч остался сидеть, изредка поглядывая в сторону Стаса помутневшими то ли от опохмелки, то ли от пробившей его внезапно мудрости глазами.
— Ну что?! — Вадим глянул настороженно на Щукина и тут же отвернулся. — Она?!
Щукин кивнул. Говорить просто-напросто не мог. Кое-как одеревеневшими пальцами сунул в рот сигарету и с благодарностью принял огонь зажигалки от подоспевшего Никитыча.
— Может, выпьешь? У меня есть, — расщедрился тот вдруг и тут же выудил из бездонных карманов непотребно грязных штанов пол-литра. — Прими на грудь за упокой души, дышать хоть сможешь.
После двух шикарных глотков граммов почти в двести дышать и в самом деле стало чуть легче. Говорить Стас по-прежнему не мог.
Вадим тоже молчал, продолжая таращиться на заросший репейником двор городского морга. Говорил за всех Никитыч.
— Вот жизнь, а! Дряхлая бабка, которая клюку еле до сортира дотащит, живет! А молодая красивая баба вдруг берет и погибает!!! Где справедливость?! — выпалил он с неподдельной горечью, допив оставшуюся в бутылке водку в три приема. — Взять хотя бы меня… Живу ведь! Никому же ни хера не нужен, никому! От меня даже кошки подвальные шарахаются, что говорить о собаках… А живу! И семья ведь у меня была, слышь, парень. Хорошая семья. Кинули, суки. Кинули меня, обобрали. И квартиру, и гараж, и дачу… Все отобрали, подобрав приличную действу мотивацию: не нужно, говорят, тебе, батя, этого ничего. Ибо не работаешь, стало быть, денег нет, а коли денег нет, стало быть, и налоги тебе платить нечем. А платить надо! Ушел на хер в подвал к крысам и их помету. Жрать иногда нечего, кроме этого самого помета, а все равно живу, не издыхаю!.. А девки нету!
— Ты это, слышь, Никитыч, — вдруг подал голос Вадим, молчаливо стоящий чуть в стороне. — Ты бы заткнулся, а! И без тебя все понятно, что кидалово по жизни было, есть и будет, чего тарахтеть без толку!
— Ишь, сопляк, какой толковый, — поспешил обидеться Никитыч, влез в карман своих штанов, поерзал там, выудил слипшийся мякиш черного хлеба и тут же впился в него прокуренными зубами. — Мне, может, обидно до чертей, когда карга какая-нибудь живет, а молодуха сгорела! За какой хрен, спрашивается? Богу, что ли, так угодно?! Да срать он хотел на нас на всех! Это не Богу, а какой-то падле было угодно! И почему-то угодно было именно так, а не по-другому! И какой такой падле, спрашивается?!
Вопрос был провокационный. Гнусный вопрос. Отвечать на него было некому, не ответить было нельзя. Хотя бы в память о нелепой Тамаркиной жизни и страшной мучительной смерти.
Щукин встряхнул гудящей от мыслей и водки головой и обвел глазами двор.
Противным было место. Высокие липы, много лип. И старых, казалось, рвущих макушками низкие тяжелые облака. И молодых, осторожно изгибающихся стволами к солнечному месту поближе. Забор по всему периметру, высокий, дощатый, сто лет назад крашенный и ремонтированный тогда же, пролом на проломе. Бурьян чуть не в рост человека. Вдоль дорожки еще немного скосили, а чуть дальше, в сторону забора, непроходимые чащи. И пыль повсюду. Лохматая, серая, неподвижная. На листьях деревьев, на громадных лопухах, на перекладинах забора.