— Пожалуй, готов с тобой побиться об заклад, что они самые главные и ненавистные конкуренты наших с тобой орехово-таганских и коптевско-измайловских, не так?
Он нарочно смешал в кучу названия организованных преступных группировок. А имел в виду, разумеется, азербайджанскую братву, прибиравшую к рукам всю торговлю московского региона — рынки, магазины и, в частности, то самое Большое кольцо, о котором даже в этом кабинете за два последних дня было говорено гораздо больше, чем, возможно, за все время его существования.
— За что уважаю, — спокойно отозвался Грязнов. — Точно в десятку. Так что перед тобой круг действующих лиц. Пока ты из кожи лез, чтобы защитить честь дамы, которой, как мне стало известно, в свое время сам же и помог с нею расстаться?..
— Генерал, фи-и… — сморщился Турецкий.
— Исключительно в целях установления справедливости! — возразил Грязнов. — Так вот, пока ты… Мы в свою очередь изо всех сил помогали тебе не потерять лицо перед вышестоящими товарищами. И если в тебе сохранилась хоть капля мужской чести, ты должен это подтвердить. И сказать большое спасибо седьмому отделу, а не морщить нос, как будто ты один… твою мать, а остальные не люди.
Мягко так, с улыбочкой.
— Да, — сказал Турецкий, — прав был классик — торг здесь неуместен. Мой поклон бойцам автомобильного фронта. А где… — он перевернул фотографию и кивнул, прочитав на обороте фамилию: — Извини… И когда ж они только успели?
— А пока тут некоторые окучивали таганскую братву, мои орлы ночей, понимаешь ли, не спали, все старались… И кстати, по некоторым, теперь уже полностью достоверным данным, твой тот случай был нетипичным. Мне ответственно доложили, что таганские ребятки сами практически организацией подстав на дорогах не занимаются — для этого у них имеется всякая шелупонь, которая предпочитает и машины свои не бить, и гонорары не заламывать. Так, максимум четыреста — пятьсот долларов. Это именно те суммы, с которыми навороченному ездоку и расставаться особо ненакладно. Поэтому подобные операции и не фиксируются, как правило, и не получают крупного общественного резонанса. Можно считать, что твой случай — это, скорее, исключение из правила. И он уже кое-кого насторожил. Так я думаю.
— И откуда ж, позволь полюбопытствовать, у тебя эти сведения?
— Есть источники… — почему-то оглянувшись, сказал Грязнов негромко. Поиграл густыми своими рыжими бровями и в том же тоне добавил: — Старые, понимаешь, контакты.
Этот его своеобразный мимический спектакль определенно тянул на секретность. Турецкий, во всяком случае, понял, что большего он здесь, в кабинете, из Вячеслава не вытянет. И в то же время, как ему показалось, тот готов был сообщить еще что-то — но в другой обстановке. Значит, что? Перефразируя известный тезис о том, что если, водка мешает работе, надо бросить работу, он, как бы размышляя вслух, произнес:
— Ну что ж, если, как говорится, обстановка мешает делу, надо сменить обстановку, верно?
Грязнов лишь подмигнул в ответ.
2
Через пятнадцать минут Турецкий припарковал свою «десятку» возле ресторана «Узбекистан», буквально в двух шагах от Петровки — на Неглинной.
А когда они выходили из управления, он, словно между прочим, спросил Вячеслава, обедал ли тот. Грязнов посмотрел сперва на друга, потом на собственные часы и удивленно пожал плечами. Но промолчал, давая Турецкому возможность для любых предположений.
— Считаешь, еще рано? — не понял Александр Борисович.
— Ну почему же рано, если угощаешь ты? — снова удивился генерал милиции, но теперь уже явно имея в виду иное. — Разве я вообще когда-нибудь и в чем-нибудь отказывал, если ты очень настаивал?
О том, что он предполагал просто перейти через улицу в сад «Эрмитаж» и принять там, в ресторанчике, по соточке, Вячеслав также благоразумно промолчал. Зачем же останавливать человека, если у того вдруг рождаются вовсе не глупые идеи? Так они и оказались в «Узбекистане», где для них всегда имелся уютный уголок. Точнее, маленький кабинетик, которым распоряжался сам хозяин Рустам Алиевич, а в его отсутствие — мэтр Ашурали Ибрагимович и где можно было разговаривать без всякой боязни быть услышанным. И сколько же хороших, но, главное, полезных минут провели они здесь! А какая кухня! Какой замечательный старый коньяк, поставленный на выдержку еще при советской власти!
Отдали должное острым закускам, на которые превосходно лег традиционный коньяк «Москва» двенадцатилетней выдержки, ненавязчиво и мягко напомнивший в разгар ледяной зимы об опьяняющих душу ароматах летних цветов. Вячеслав Иванович невольно размечтался о той поре, когда сможет наконец усесться на ранней зорьке с удочкой, наблюдать медленно подымающийся над сонной водой влажный туман и дышать, дышать полной грудью, поеживаясь от предутренней прохлады… Это видение было настолько зримо, что он даже пропустил мимо внимания какой-то заданный ему Турецким вопрос. Оторвал невидящий взгляд от собственной тарелки и уставился на Александра, тот смотрел удивленно.
— Ну чего? — спросил, жалея об исчезнувшей картинке.
— А чего ты повторяешь мой вопрос? — улыбнулся Турецкий. — Ты, как тот хохол, задумавси?
— Какой хохол? — нахмурился Грязнов, ничего не понимая.
— Тот, что врезался однажды лбом в мой багажник. Ехал на велосипеде с мешком картошки за плечами, башку свою опустил, ну и врезался. И вся картошка его рассыпалась по шоссе. А я и стоял-то на обочине. Я его спрашиваю: ты чего, мужик? Совсем, что ли? А он отвечает: та задумавси… И фингал на лбу растирает. Мне ему даже расхотелось дать в глаз. Слушай, я тебя зачем пою и кормлю? Чтоб ты мечтал тут или о деле думал?
— А-а… Ну да, ты рассказывал, помню… Надоело все, Саня! — с легким таким отчаянием в голосе сказал Вячеслав. — Уйтить бы… как писал один…
— Ага, и не прийтить, — закончил Александр, — тоже читали. Шиш тебе, начальник. Давай-ка лучше колись.
— Так зачем? Ты его и сам прекрасно должен помнить… Джамал Джафарович.
— Во-он кто! А он нынче где обитает? На зоне или как?
Старая уже история. Вместе со Славкой они раскручивали героиновую эпопею, в которой были основательно замешаны трое братьев Багировых.[2] Джамал младший, он пару московских рынков держал тогда. И вопреки проискам многочисленных советчиков, они довели-таки дело до суда. А остальное уже не интересовало Турецкого. Так чем же дело закончилось?
Старшего брата отмазали друзья в правительстве. Средний сел, поскольку с ним вопрос был предельно ясен и он решил, что «ментовская зона» для него, бывшего генерала МВД Азербайджана, гораздо спокойнее, чем слишком жаркие объятия президентского клана, тщетно ожидавшего его экстрадиции на этническую родину. Ну а младший? Главное ведь не в том, чтобы адвокат оказался шибко шустрым и умелым, а в том, чтобы и обвинение в конечном счете не сильно настаивало, и судья способен был пойти на определенный консенсус, и… Ну да, и здоровье у Джамала сразу тогда очень сильно подкачало — гипертонический криз, как настаивали врачи бывшего Четвертого управления. Короче, подошел момент, когда и Грязнов понял, что в отдельных ситуациях прошибать лбом бетонные стены — не лучший способ навести в стране порядок. О чем и проинформировал Джамала — в обмен, естественно, на некоторые, так сказать, взаимоприемлемые условия… И младший Багиров, который мог лишиться всего, остался, как удачливый картежник, при своих, обещая делиться взамен кое-какой нужной Грязнову информацией. Ну а кто сегодня, скажем так, категорически откажется иногда сотрудничать с органами? Только полный идиот. Либо отморозок. Вот таким образом и заимел Вячеслав Иванович важный для себя источник. Но…
Вячеслав мог бы и не говорить этого «но», разве Турецкий не понимал, что иной раз достаточно нечаянного намека, чтобы источник вмиг пересох — и навсегда? Только и спросил:
— И когда ж ты все успел, старина?
Грязнов сделал лишь такой жест, после которого у Александра появилось немедленное желание налить и ему, и соответственно себе.
— Тогда, может быть, мне следовало предположить, что ты… — осторожно, почти с восточной хитрой велеречивостью, начал новый заход Турецкий. — Что тебе удалось, хотя бы в общих чертах, прояснить?..
— Не продолжай, не старайся быть догадливей меня, Саня, — уже закусывая, ответил Вячеслав. — А чего ради я вообще разговаривал бы с ним? Честно говоря, у меня мелькнула мысль, что заказ на тот джип сделал именно он. Ты ведь его помнишь?
Конечно, Турецкий помнил Джамала. Огромный, рыхлый, лысый… Они со Славкой его называли грязным ишаком. И такая кличка, в общем, не расходилась с сутью данной личности, прости, Господи, за слово «личность».
— А я как-то и не подумал! — слегка растерялся Турецкий.
— А ты и не мог подумать. Ты же был уверен, что он «загорает». А я некоторых вещей стараюсь не афишировать. Нет, Саня, тут он оказался непричастен.
— Кто же тогда причастен?
— Правильный вопрос. Видимо, по этой причине и приставил меня Костя к тебе. Кто-то ж из нас двоих должен думать, верно? — сказал без всякой издевки, как об очевидном. — А друг мне ваш Питер или не очень — дело второстепенное.
— Ты забыл, Славка, основную реплику Кости! Не помнишь разве, что он сказал? А сказал он следующее: передай своему приятелю Вячеславу, что жуликов искать никто за него не станет. Совсем их распустил, понимаешь, а нам обещаний тут всяких надавал, вот пусть теперь сам же с угонщиками и расправляется. И расхохотался. Причем смех его я назвал бы отчасти даже издевательским. Это помимо сарказма, иронии, типичной Костиной язвительности, не знаю уж, право, как еще назвать…
— Сейчас это не играет ни малейшей роли, — небрежно отмахнулся Грязнов. — Можешь не изгаляться над старым товарищем… Но слушай дальше. Итак, поняв наконец, что ты с командой Дениски отправился, вопреки данному тебе Костей заданию, заниматься, скорее, личными делами, нежели общественными, я решил, что надо спасать положение и приоткрыл свои личные краны… Так знаешь, чем занимается Джамал?