— Дядь Сань, это все отрадно, но что же с Ириной Генриховной? Давайте промчимся по ее возможным маршрутам?
— Денис, дорогой, не суетись, там уже катаются… Я надеюсь.
— А дядька чего говорит?
— Дядьку своего не трогай, — сухо остановил Дениса Турецкий. — У него… То есть я хотел сказать, ему… словом, сейчас недосуг.
— Не до сук? — сделал наивные глаза Грязнов-младший. — А по-моему, так он всегда… Ой, дядь Сань, извини, как-то неловко получилось… Я ж не тетю Иру имел в виду!
— Денис, тот замечательный факт, что тебе, выражаясь интеллигентным языком, отдалась дама с недвусмысленной фамилией, вовсе не дает права наглеть и подвергать сомнению дядькины поступки. Он — это он, а ты, прости за напоминание, — это всего лишь ты. Я внятно объяснил?
— Нет слов, дядь Сань. Я всегда восхищался вашей проницательностью и… и красноречием. Что и возможным своим детям завещаю.
— Уже от Белочки, что ли? — небрежно поинтересовался Турецкий.
Денис только обреченно махнул рукой.
— У меня интуиция… — продолжил Турецкий. — И она подсказывает, что в ближайшие минуты должно быть известие. Сделай еще кофе. И давай немного помолчим. Мне подумать надо…
Денис поднялся, чтобы пойти к кофеварке, и тут же заверещал мобильник Турецкого. Денис суеверно замер в шаге. А Турецкий внимательно посмотрел на трубку и погрозил ей пальцем. Потом вздохнул и поднес к уху.
— Александр Борисович, Орехов беспокоит, нашли машинку-то!
— Где? — бледнея и поднимаясь, выдохнул Турецкий.
— Напротив Савеловского. Но пустая. Припаркована грамотно. Но… никого нет. Может, супруга к вокзалу за чем-нибудь вышла? Не знаю, там сейчас ищут. Я велел ничего не трогать. Подъедешь?
— Уже еду. Спасибо, Игорь, век не забуду.
— Ни пуха… тебе…
3
Ирина, кажется, задремала-таки. Трудно, неудобно, спину ломит, руки-ноги болят, будто бежала сто верст без передышки. И она не заметила, как в этой странной камере появился посторонний. Просто открыла глаза, услышав скрип стула, на который опустилось грузное тело, и посмотрела, щурясь даже и от такого тусклого освещения.
Перед ней, слегка развалившись на таком же, как у нее, стуле сидел средних лет мужчина. Седой ежик на голове, очки в золотой оправе. Серьезные и внимательные глаза. Он был без верхней одежды — в хорошем костюме в полоску. Нога на ногу, покачивал модным ботинком.
Она молча смотрела. Не торопился начинать разговор и он. Похоже, что-то непонятное его даже забавляло. Ирина зябко повела плечами. Ну да, ведь меховая накидка так и осталась в машине. Там было тепло, а эту накидку с хвостиками голубых норок — подарок супруга, надо носить на плечах, а не отирать о спинку сиденья.
Ирина удивилась, что никакого страха в настоящий момент не испытывает, впрочем, интереса к происходящему — тоже. А этот? Пришел, сидит, смотрит. Наверно, объяснит что-то.
Видно, так и не дождавшись от нее никакой реакции — поди, рассчитывал на крики, возмущение, размахивание кулаками, — незнакомец усмехнулся и заговорил.
— Завидую вам, Ирина Генриховна… — подождал, она молчала. — Выдержке вашей, терпению. Молодец, честное слово.
— Да? — не спросила, а скорее констатировала она.
— Вы спрашиваете? В каком смысле?
— В прямом. Откуда у вас, например, может быть честное слово? Абсурд. — И она спокойно положила подбородок на руки, скрещенные на спинке стула.
— Вы глубоко ошибаетесь, уважаемая, — холодно ответил незнакомец.
— Не думаю. Мужчины, имеющие право на честное слово, если они действительно мужчины, а не просто по заведенному обычаю носят брюки, так себя не ведут. Увы… — она вздохнула.
— Беспредметный разговор, — вздохнул и он.
— Когда я наконец смогу покинуть это помещение? — без всякого вызова спросила Ирина.
— В ближайшие пятнадцать минут.
— О! Надо понимать, что будут предварительные условия? И они, скорее всего, будут касаться не столько меня, сколько того, чем занимается мой муж?
— Вы поражаете меня, — усмехнулся мужчина. — И не подозревал, что вы такая умница.
— Так не тяните, выкладывайте. Обещать я вам все равно ничего не смогу. Да и не хочу. Но выслушаю.
— Повторяю, честное слово… — он словно поперхнулся, — извините, знай я о вашем характере чуточку раньше, ей-богу, так устроит?..
Ирина кивнула.
— Ей-богу, не стал бы организовывать преследование, всю эту дурацкую суету, а просто подошел бы и… поговорил. Что называется, по душам. Не вызывая у вас никакого протеста. Но ничего уже не поделаешь, что сделано, то сделано. Да и поволноваться… кое-кому совсем не лишне, да-да, я знаю, о чем говорю. Так побеседуем?
— Валяйте. Только желательно недолго, а то я здесь совсем окоченела. В этой сырости…
— К сожалению, не могу в настоящий момент предложить условий лучше… Не хотелось бы, чтобы вам самой стало известно место вашего нахождения. Так что давайте поговорим здесь, а потом вас довезут прямо до вашей машины, оставленной, если не ошибаюсь, у Савеловского вокзала?
— Напротив.
— Хорошо… Ирина Генриховна, позвольте задать вам несколько неожиданный вопрос? Кто вы по профессии?
— Вряд ли вам будет интересно. Я закончила консерваторию по классу фортепьяно. Концертировала, аккомпанировала известным певцам и артистам, иногда делаю это и сейчас, но больше занимаюсь преподаванием в музыкальном училище. Воспитываю дочь. Кормлю ужином супруга. Достаточно?
— Более чем, — с непонятным пониманием вздохнул незнакомец и ладонью погладил свой седой ежик. — Я все, понимаете ли, размышлял, как бы получше морально подготовить вас к принятию того решения, которое я собираюсь сейчас продиктовать.
— О как! Полагаете, удастся?
— Знаете, зачем спросил о вашей профессии? Чтобы проверить, как у вас с памятью. Хорошая или… не очень. Дело в том, что мне чрезвычайно важно одно обстоятельство. Я попрошу, предложу, прикажу — как вам будет угодно понимать — запомнить мои слова и в точности, как говорится, не прибавляя и не убавляя ни запятой, передать вашему супругу — Александру Борисовичу. Фамилия которого, как и ваша, естественно, вовсе не вызывает у меня никакой ухмылки непонимания. Догадываетесь, о чем я?
— Надо полагать, о ком? О хамоватом менте?
Незнакомец рассмеялся:
— В самую точку! Но, уверяю вас, он не заканчивал ни консерватории по классу фортепьяно, ни юридического факультета Московского государственного университета.
— Это не предмет ни оправдания, ни гордости.
— Но вот как вам Александр Борисович разрешает произносить слово «мент», этого я не понимаю.
— Очень просто. Мы привыкли называть вещи своими именами. Не людей, а вещи. Разницу чувствуете? Например, Слава Грязнов может позволить назвать сам себя ментом, ни чуточки не унижаясь при этом. Но лично у меня никогда бы и язык не повернулся. А тот, о ком речь, он мент и есть, ментяра поганый, оборотень, уголовник в украденной форме. Это не горячность, это мое убеждение.
— Превосходно, — сухо заметил незнакомец.
— Между прочим, хочу добавить к тому, с чего мы начали эту… беседу. Мужчина — помните? — он первым делом представляется даме, не заставляя ее думать про себя: «Вроде на вид человек приличный, а на самом деле — козел козлом».
— Ну и язычок у вас, однако, — хмыкнул мужчина.
— С молодежью работаю, у них-то поострее будет!
— Дай бог, дай бог… Дмитрий Сергеевич, с вашего разрешения. Так вот, уважаемая Ирина Генриховна, что я хотел… давайте все же так: предложить вам передать своему мужу… Он-то как относится к музыке?
— Это важно?
— Хотелось бы знать.
— Мне не нужно прикладывать усилий, чтобы затащить его на хороший концерт в консерваторию, скажем. Но это совсем не означает, что он немедленно и без остатка погружается в музыку. Чаще продолжает размышлять о своих служебных проблемах. Но ведет себя вполне пристойно, мне за него не стыдно.
— Превосходная характеристика! — засмеялся вдруг Дмитрий Сергеевич. — Лучше, пожалуй, не скажешь. Так вот… — он стал снова серьезным, и взгляд сделался жестким и даже злым. — Передайте ему дословно одну короткую фразу: «Самая лучшая музыка — это тишина».
— Что, и все? И он, вы полагаете, поймет, о чем речь? — спросить-то Ирина спросила, но вдруг почувствовала, как ледяным холодом окатило живот, и это страшное ощущение стало подниматься выше, к груди. Стоило немалого труда сдержать себя. Что уж, разве совсем она полная дура? Непонятно, о чем речь? Ирина едва сдерживала себя, чтобы… не разрыдаться, так вдруг стало все вокруг отвратительно…
Но Дмитрий Сергеевич ничего этого, похоже, не заметил. Полутьма здесь все-таки, неуютно, да просто противно.
— Он обязательно поймет, — сказал Дмитрий Сергеевич, поднялся и снова спросил: — Так передадите?
— Передам, — тихо ответила Ирина.
— Что вы ему передадите? — уже настойчиво потребовал он. — Повторите!
Это было резко, как удар хлыста по лицу. И снова Ирина заставила себя сдержаться.
— Самая лучшая музыка — это тишина.
— Все верно, — почти ласковым голосом подтвердил он. — Благодарю и прощайте, сейчас за вами придут и отправят туда, где находится ваша машина. И ничего не бойтесь. Но, на всякий случай, постарайтесь не рисковать своей Ниночкой, прелестной девочкой, которая именно в эти минуты катается с подружкой Леной на новеньком снегоходе в Успенском, что по Рублевскому шоссе. Вряд ли мы увидимся еще раз, но, поверьте, я сохраню о нашей с вами встрече самые лучшие воспоминания. Всего хорошего.
И он ушел, этот вежливый негодяй. А она так и осталась сидеть верхом на своем осточертевшем стуле.
За ней пришли двое тех же милиционеров, что привезли сюда. Ни слова не говоря, подняли со стула, надели на голову шерстяную шапочку, которую опустили до подбородка, и, подхватив под обе руки, повели. На улице — это она поняла по холодному ветру, вмиг пронизавшему ее насквозь, — сели в машину. И снова один из них прижал ее своим туловищем к спинке сиденья, так что руки было невозможно освободить.