Эмма подкатила с шиком. И не стала выбирать место для стоянки, а просто дала по тормозам прямо напротив решетки ворот, не обращая внимания на едущие сзади машины, и, опустив стекло, стала призывно махать рукой. Кто-то недовольно начал сигналить, другие объезжали, улыбаясь и подмигивая Эмме, потому что, как известно, красивым женщинам можно делать все, что им нравится.
Турецкий, не сходя с тротуара, поманил ее пальцем. Эмма вышла из машины, громко хлопнув дверцей, кажется собираясь сердиться — ей не нравилось такое с ней обращение. Но на тротуаре Турецкий одной рукой подхватил ее, держа другую руку за спиной, и быстро завел в проходную. Там он, повернувшись спиной к сотруднику охраны, одними губами послал ей воздушный поцелуй и движением фокусника выставил перед собой портрет Дмитрия Сергеевича:
— Знаешь его?
— Димку? — удивилась она. — А зачем тебе его фотография? И потом, он тут молодой еще. Когда фотографировался?
Нет, ну Эмма была сама непосредственность!
— Все, — с невероятным облегчением выдохнул Турецкий, — больше вопросов не имею.
— Как это — все? — прямо-таки растерялась она. — А я что, мчалась сюда только ради того, чтоб на него посмотреть? Да он мне… Эй, ты что, бросить меня хочешь?!
Турецкий прижал палец к губам и сделал страшные глаза, скосив их в сторону постового, разговаривавшего в это время по телефону, но явно не сводившего взгляда с роскошных и к тому же вызывающе открытых ног Эммы.
— Не помнишь, где его дача — в Барвихе или в Жуковке?
— В Уборах, я ж тебе говорила!
Она просто чудо, а не женщина! Но, кажется, собиралась сердиться всерьез.
— У меня к тебе убедительная просьба, — шепотом сказал Турецкий, — ни слова об этой фотографии. Никому. Это может человеку стоить жизни, поняла?
— Ему, что ль? — уже осторожно, с опаской, спросила она.
— Нет, тому, кто достал мне эту фотографию…
— Подумаешь! — фыркнула она. — Сказал бы раньше, я бы сама привезла. И никаких тайн. У Мишки висит большая, в кабинете, где они вместе.
— А маленькой нету?
— А надо?
— Если тебе труда не составит. И никто об этом не узнает…
— Ох, — томно вздохнула она, — для тебя сделаю. Исключительно ради тебя…
— А где твой? Вернулся?
Она отрицательно помотала головой.
— Пожалуйста, очень прошу, будь в ближайшие дни крайне осторожна. Лучше вообще посидеть дома. Или у Вики.
— Ой, слушай! — снова загорелась эта неуправляемая женщина. — Мне Вика такое сказала… ой! — она прижала палец к губам. — Здесь нельзя, да?
Ну хоть стой, хоть падай…
— Беги, я позвоню тебе, — снова зашептал Турецкий, — и помни о моих словах! Ни слова, ни звука!
И шепот его был настолько зловещим, что Эмма, округлив в испуге глаза, приподнялась на цыпочки и, быстро чмокнув его в щеку, тут же убежала туда, где теперь уже без конца сигналили машины.
Милиционер стоял совершенно обалдевший от этой сцены. Но Турецкий, прижав палец к губам, строго посмотрел на него и сказал, по секрету, естественно:
— Очень тайный агент, во! — он показал большой палец и встретил самое полное взаимопонимание.
3
На коммерческой стоянке аэродрома в Жуковском шла своя обычная жизнь. Механики готовили к вылетам машины. Что-то ремонтировали, где-то прогревали двигатели. Поземка на открытом месте казалась еще более холодной и пронизывающей.
Возле средней величины транспортного «антона» азербайджанских авиалиний «AZAL» со стилизованным синим журавлем в красном кругу на хвосте, стоявшего с зачехленными еще двигателями, но опущенной аппарелью, тоже никакого особого движения не наблюдалось. Но в некотором отдалении, словно сам по себе, стоял трейлер с большим и основательно пообтертым в долгих, видать, странствиях по дорогам контейнером. На его боку были видны нанесенные черной краской цифры и латинские буквы, смысл которых понять можно было бы, вероятно, лишь заглянув в сопроводительные документы.
Охранник у ворот между тем оказался в курсе содержимого контейнера. И когда генерал Грязнов, машина которого подрулила к самым воротам на стоянки и взлетное поле, выбрался и спросил у стража, что там, вон в том ящике, тот просто пожал плечами — милиции он же не подчинялся, частное охранное предприятие, но и не отвечать генералу тоже было как-то неудобно, — так вот, пожав плечами, он ответил:
— Говорят, какое-то старье, нефтяное оборудование. азеры теперь всякую муру вывозят, металлолом, наверное. Своего-то нету, профукали братский союз… — И поежился от пронизывающего ветра. — А вы в контору пройдите, там они все — греются, блин, а ты тут мерзни…
Вячеслав Иванович хмыкнул, покачал укоризненно головой и послушался совета, отправился в контору, занимавшую угловое помещение первого этажа большого административного здания. Не один пошел, а с подмогой. Почти весь боевой коллектив частного охранного предприятия «Глория» сопровождал важного генерала.
— О, какое изысканное общество! — воскликнул Грязнов, войдя в душное помещение. — Какие люди! А вы, господин Ибрагимов, как тут оказались? — радушно узнал он хозяина автосервиса. — Домой собрались? На этническую, как нынче выражаются, родину? Похвально. Вещички-то прихватили или их придется посылать туда к вам наложенным платежом? Чего молчите-то? — перешел он уже на резкий тон. — Собирайтесь, пошли с нами.
В комнате находилось человек десять азербайджанцев — судя по внешности, конечно. И никто не пошевелился, будто не поняли смысла «приглашения» генерала. Как в стенку горох.
— Ну не желаете, без вас контейнер вскроем, — выждав паузу, — спокойно заметил Грязнов. — Но тогда прямо сейчас и привлечем вас всех без разбора по статье сто шестьдесят четвертой Уголовного кодекса России, за хищение предметов, имеющих особую ценность. Как считаешь? — обернулся он к стоящему сзади Денису. — Эксклюзивный автомобиль, выполненный по персональному заказу и стоимостью сотня тысяч долларов, потянет на особую историческую, научную, художественную и культурную ценность? — И, не дожидаясь ответа, добавил: — Вот и я считаю, что еще как потянет. А это у нас сколько?
— От восьми до пятнадцати лет с конфискацией имущества, — четко отрапортовал Денис, для пущей верности приставив по-военному ладонь к своей вязаной шапочке. — Поскольку совершено организованной группой лиц по предварительному сговору, товарищ генерал.
— Я тоже так думаю. Ибрагимов — со мной, остальные остаются тут. Позови охрану!
Ох, как они сразу все загомонили, как сразу все поняли!
Но тут с улицы донесся рев мотора, вбежал командир группы СОБРа, доложил:
— Вячеслав Иванович, а там эти… — он откашлялся, — попытались контейнер воткнуть в самолет. Кричат: «Не имеете права! Правительственный спецгруз! Дипломатический скандал!» А мы их послали и не позволили. Там сейчас базар идет. Так будем вскрывать или как?
— А вот сейчас господин Ибрагимов представит нам сопроводительные документы на этот спецгруз, а там и решим. Может, и консула их сюда вызовем. Чтоб уж сажать, так без обид и международных конфликтов. Ну чего молчишь, Анвар Самвелович? А я ведь тебя еще там предупреждал. Следуй за мной, а то автоматчики возьмут под мышки, обгадишься.
Картинка была, конечно, неслабая. Здесь и других азербайджанцев оказалось немало — помимо тех, что заседали в помещении. И теперь все они — откуда столько взялось? — галдели и размахивали руками, окружив трейлер со стоящим на прицепе контейнером. Но так как орали по-своему, то казалось, будто это голодные вороны слетелись. Собровцы перекрывали дорогу к распахнутому нутру самолета и стояли спереди машины, не давая водителю тронуться с места.
— Вызывайте таможенную службу! — приказал Грязнов и, когда появился пухленький, облаченный в добротный тулуп представитель, задал смешной вопрос (а почему смешной, стало понятно через минуту): — Кто давал разрешение на вывоз за границу данного спецгруза? Где документы? Кто ответственный?
«И тишина…» — как говаривал известный российский артист, умерший в Америке.
Вскоре набежало еще местное начальство, стало доказывать друг другу что-то непонятное — словом, один ничего не знал, другой не имел на то права, а третий воспользовался, но не учел обстоятельств, отчего вина падает на голову четвертого, не имеющего к данному факту ни малейшего отношения. Но когда много начальства сразу, имеются и свои неоспоримые преимущества. Иначе говоря, если кто-то в подобной ситуации берет на себя ответственность за производимые дальнейшие действия, все безоговорочно с этим храбрецом немедленно соглашаются. И даже помогают ему по мере собственных сил. Лишь бы не вспомнили не к месту, да не задели часом чем-нибудь тяжелым…
Был все-таки один момент, когда крепко екнуло сердце у Грязнова.
Фиксируя каждое производимое действие в протоколе, с контейнера сорвали пломбы, открыли и стали вынимать какие-то трубы, фланцы, ржавые детали непонятных станков… Куча железа росла, а автомобиля все не было. Вот тут и стало нехорошо Вячеславу Ивановичу. Неужто промахнулись, да еще с такой помпой?! Вот она, отставка, как может выглядеть!.. Ай, позор! Он уже не мог смотреть в тоже несколько уже растерянные глаза сыщиков, которым все больше становилось не по себе. Кто дежурил? Филя! Так куда ж он смотрел?! Стоп! Маячок ведь работал! Или эти… — не хватало слов, чтобы назвать сотрудников автосервиса наиболее подходящим словом! — сумели-таки найти закладку и разыграть свою партию?!
И тогда, когда Грязнову показалось, что небосвод уже начинает рушиться на его голову, из контейнера, где он трудился, появился Филя и просто сказал:
— Есть, ребята. Тут…
Ой, что сразу поднялось! Одни радовались, словно дети, а другие стали как-то очень незаметно, понемногу таять, исчезать, как вода уходит в песок. И скоро возле трейлера осталось менее десятка человек, кроме бойцов, разумеется.
Оставались формальности. Господина Ибрагимова — для острастки, не более, — забрали к себе бойцы. Его отпустят потом. Он никому особенно и не нужен. Пока. Подписки о невыезде на первый случай будет достаточно. И пусть дальше изображает из себя беженца, вынужденного переселенца — непонятно только, от кого он бежал и по какой причине… А то ведь за действия, как говорится, несовместимые с законами Российской Федерации, можно и регистрации лишить — в судебном порядке, разумеется. И дело опять же не в точности той или иной формулировки, а в том, как ее подать — чтоб впечатляла обнаглевшего вконец нахлебника все той же Федерации.