Вечерний допрос с пристрастием завершился довольно быстро, потому что осведомленная Марина, как на уроке, протараторила любопытному соседу:
– Неполноценная вакцинация – фактор, провоцирующий появление атипичной формы бешенства. При условии, что в любом случае прогноз крайне неблагоприятный, пропуск прививки – дорога к скорой гибели.
Лялька согласно кивнула.
– Марин, ты, часом, не по материнским стопам собираешься?
– Нет. – Старшая дочь Аллы Викторовны категорически не желала никакого сравнения с матерью, искренне считая ту отступницей: предала свое призвание, переквалифицировалась в педагога, пошла, так сказать, по пути наименьшего сопротивления – вместо того, чтобы лечить, стала учить. То ли дело отец! Всю жизнь молится одному богу. Толку, правда, от этого немного, но зато звучит впечатляюще.
– Кто твой отец, девочка?
– Мой отец поэт.
– А мама?
– Так… – причем обязательно снисходительно, – учительница.
– Не учительница, а преподаватель, – как-то раз исправила ее Алла Викторовна, о чем тут же и пожалела. Марина скривилась и процитировала нараспев:
– Сейте разумное, доброе, вечное… Сейте, спасибо вам скажет сердечное… Это, что ли? Или вот так? – Девочка подняла руки, растопырила пальцы и стала шевелить ими, изображая мать. – Тоже мне! Экстрасенс! Смешно сказать!
Отец, помнится, тогда, недолго думая, залепил хамке затрещину, но от этого уважения в Марине не прибавилось: она по-прежнему продолжала считать мать предательницей.
– Почему? – не выдержав, однажды поинтересовалась Алла Викторовна, но, услышав ответ, просто ушла в комнату.
– Ты всегда против меня!
– И меня, – бездумно повторила глупая Лялька, но уже через минуту вскарабкалась к матери на колени и прижалась к ее груди с такой силой, словно завтра им предстояло расстаться навеки.
– Разве я против тебя, Лялька?
– Против, – мило улыбаясь, подтвердила та, из чего истерзанная иезуитством старшей дочери Алла сделала вывод, что младшая вообще не соображает, о чем говорит.
Примерно такое же впечатление вначале сложилось и у Григория, неоднократно наблюдавшего за тем, как Лялька повторяет за Мариной все, что услышит, не вдумываясь в значения слов. Но вскоре он понял: рядом с сестрой Лялька чувствовала себя увереннее, она, видимо, была неспособна существовать автономно, сама по себе, без опоры на того, кто сильнее. Поэтому ее и бросало из стороны в сторону: в течение дня она умудрялась выступить и на стороне сестры, и на стороне матери, и на стороне отца. А еще в ее сердце постоянно мерцала жалость ко всякому, с кем поступали несправедливо, потому-то и был так сложен выбор между сестрой и матерью, ибо обе они оказывались в этой роли. Себя же Лялька пострадавшей не чувствовала, отец был с ней почти всегда ласков, к тому же ей прощалось то, за что строго взыскивалось с Марины. И Алла Викторовна ничего не могла с этим поделать и смирилась, признав за поэтом право относиться к детям по-разному. «Любовь многолика, – успокаивала она себя, отмечая при этом, как деформируется характер старшей девочки, занявшей круговую оборону в собственной семье. – Вырастет, станет матерью, поймет», – хотелось верить Алле Викторовне, но здравый смысл подсказывал, что надеяться на это не стоит.
Марина не пришла к матери в больницу ни разу, всякий раз прикрываясь каким-нибудь уважительным обстоятельством типа подготовки к контрольной работе или неважного самочувствия. На самом же деле она просто не хотела играть в предложенную отцом игру под названием «Дружная семья». Артистичная натура большого поэта требовала публики, поэтому в больницу к жене он приходил с наряженной Лялькой, наглаженный и благоухающий, шел по отделению степенно, останавливался возле медицинского поста, мило беседовал, дарил свои поэтические сборники и плотоядно взирал на благоговеющих перед ним сестер. Пока отец актерствовал, Лялька врывалась к матери в палату и, басом поприветствовав ее соседок, тут же взбиралась к Алле Викторовне на колени и, обняв ее за шею, замирала.
– Ты с папой? – задавала один и тот же вопрос Алла, в глубине души надеясь, что сейчас Лялька произнесет: «И с папой, и с Мариной», но дочь вместо этого просто кивала, сползала с колен и вела мать к посту, где окрыленный обожанием гипотетических читателей поэт ждал свою Музу.
Воссоединившись, семья удалялась в отведенное для свиданий место, и там Андрей читал жене родившиеся ночью стихи.
– Слабовато, Андрюша. – Алле Викторовне позволялось быть строгой – это тоже была часть игры, только на сей раз в высокие отношения, и не столько между мужем и женой, сколько между Поэтом и Музой. Понятно, что спрашивать в этот момент о чем-то земном, например: «А как там Марина?», было неуместно, но Алла Викторовна тем не менее, собравшись с духом, интересовалась:
– Как там Марина? – Задавался этот вопрос тоном нарочито спокойным и будничным, как будто ответ на него был чистой формальностью.
– Нормально, – как правило, отвечала Лялька и торопливо пересказывала известные ей события из жизни старшей сестры, по которым Алла могла хотя бы приблизительно судить, как живет ее дочь – девочка, умудрявшаяся поссориться с каждым, кто не отвечал ее представлениям о норме, поэтому размолвки, бойкоты и выяснение отношений были для нее обычным делом. Большой поэт в этом особой беды не усматривал, абсолютно верно полагая, что противостоять большинству способен лишь человек, сильный духом, а вот Алла Викторовна огорчалась по-настоящему, предрекая родной дочери одиночество.
– Жалко мне ее, Андрюша, – грустно вздыхала она и молила Бога о чуде: а вдруг сложится? Характер есть, глядишь, и выстоит в жизненных бурях. «Наверное, выстоит», – рассуждала Алла, понимая, что случится это только при одном условии: если рядом с Мариной окажется человек вроде них с Лялькой, другой с ней просто не выдержит. «Если полюбит, выдержит», – Алла Викторовна старалась не терять оптимизма. Но иногда отчаяние оглушало ее, и она часами лежала, повернувшись к стене и размышляя о собственной невезучести. Но вот что интересно: никогда или почти никогда она не отдалась этому состоянию до конца – всегда находился повод, заставлявший ее встряхнуться и начать действовать незамедлительно.
Известие о путче ворвалось в богатую на сюрпризы жизнь Аллы Викторовны Реплянко через больничные двери.
– Хана, – сообщил ей мрачный поэт, временно принявший сторону защитников Белого дома, невзирая на свои монархические взгляды.
– Как бы не так, – возразила Алла Викторовна и через пять минут спровадила мужа домой, не желая тратить время на пустые разговоры. «Надо ехать», – решила она, вспомнив о преимуществах демократии, и отправилась к заведующему отделением с огромной просьбой – отпустить ее с миром и ради мира.
– Как скажете. – Заведующий терапией никаких возражений не высказал. – Пишите расписку и пожалуйста.
– А вакцину с собой дадите?
– Я бы с радостью, – мрачно ответил заведующий. – Только где бы ее взять?
– В смысле? – Сообщение об исчезновении антирабической вакцины повергло Аллу Викторовну в ступор.
– В прямом, – потупился заведующий. – Видите, что творится? Путч…
– При чем здесь путч? – фактически по слогам выговорила Реплянко, совершенно обескураженная услышанным. С ее точки зрения, из медицинских кладовых могло исчезнуть все что угодно, но только не вакцина против бешенства. – Это невозможно!
– Возможно, – уныло подтвердил заведующий. – Причем по всему городу.
– А как же дети?! – подумала она о своих.
– А я знаю? – Роль детского душегуба заведующему была явно не по душе.
– А кто знает?! Облздравотдел? Господь Бог? – разволновалась Алла Викторовна, тут же позабыв о своей гражданской позиции и твердой решимости защищать Белый дом, а вместе с ним – демократию.
– Если бы этим Господь Бог занимался, толку было бы больше, поверьте, – мрачно пошутил заведующий, избегая смотреть в глаза Реплянко. – Пришло распоряжение перейти на вакцину нового типа – «Рабивак». Вот и сели между двух стульев: по старой вакцине – отбой, не заказывали, а новая еще не поступила.
– И что же мне делать? Мне, моим детям, мужу? Умирать?!
– Ну почему сразу умирать? Давайте пару дней подождем, может, кто-нибудь откликнется – запрос сделали.
– А если никто не откликнется?
– Самим искать придется… – пробурчал заведующий, вынужденно расписавшийся в собственной беспомощности.
Из кабинета Алла Викторовна вышла, не чуя под собой ног. Мысль о том, что она вместе с семьей и кучкой таких же «везунчиков» может в конце XX века погибнуть из-за отсутствия антирабической вакцины, показалась ей такой же противоестественной, как и предположение о том, что какая-то часть ее соотечественников падет от чумы или моровой язвы.
«Абсурд!» – негодовала Алла Викторовна и не знала, что делать, куда бежать… Полчаса назад она думала, что нужно мчаться за билетом в Москву, а теперь… Любовь Аллы Викторовны Реплянко к демократии на поверку оказалась не чем иным, как призрачным флером, придававшим ее жизни значительности. «От скуки!» – честно призналась она себе и набросала на листке имена тех, от кого, как ей казалось, зависела ее жизнь.
Первой в списке значилась фамилия главного областного специалиста по медицинским кадрам – Самуила Яковлевича Давельмана, когда-то взявшего молодую и неопытную Аллу под свое крыло, за что ему отдельная благодарность. Участие незабвенного Самуила Яковлевича в судьбе Реплянко неоднократно меняло траекторию налаженной ею жизни, но, как правило, к лучшему: чего стоило хотя бы предложение начать преподавать в фармацевтическом училище!
– Я не сумею, – отбрыкивалась тогда Алла Викторовна, не желая уходить из медицины.
– Сумеешь, – пыхтел Давельман, измученный одышкой и отеческой привязанностью к бестолковой «девчонке».
– Но зачем? – стратегического хода куратора Алла не понимала.
– А затем: ни крови, ни грязи, ни уголовной ответственности. Делись опытом, обучай, рассказывай. Трудно тебе, что ли?