Примерно так и получилось: проведя еще один раз ритуал снятия порчи, Алла Викторовна оставила Лиане подробный список инструкций, соблюдение которых гарантировало спокойствие хотя бы на время. «Насовсем?» – помнится, уточнила тогда Лиана, но ответа не получила. Вместо категорического «да» прозвучало неопределенное «как получится». А что еще она могла сказать? То, что все три вечера, пока Лиана будет зажигать оставшиеся после проведения ритуала свечи, Ануш будет обязательно как-то проявляться? Может быть, звонить… Может быть, угрожать, требовать встречи, жаловаться или обвинять в невнимании… Алла Викторовна не торопилась делиться с Лианой своими соображениями, потому что знала: та должна справиться сама, сейчас или никогда. В противном же случае Вачик вновь назовет ее шарлатанкой, а то и проклянет, да еще и не один, а вместе с матерью.
И действительно, проклятий на голову Аллы Викторовны тогда высыпалось немало, Ануш в этом смысле за словом в карман не лезла и даже пыталась что-то предпринимать, но Алла это предвидела и мысленно выстроила вокруг себя невидимую защиту, а самое главное – она ничего не боялась, потому что верила в силу ангела-хранителя, о котором вспоминала всякий раз, когда умудрялась остаться жива там, где нормальные люди естественным образом ставили точку в своей земной биографии. «Везучая ты, Алла», – время от времени звучали в ее ушах слова Григория, и мысленно она соглашалась с ним, остерегаясь что-либо произносить вслух. Поневоле тут станешь суеверной.
История с Лианой завершилась довольно странно: невзирая на исцеление, подругами с Аллой Викторовной они, разумеется, не стали, зато заговорщиками себя ощущали довольно долго, пожалуй, до тех пор, пока была жива Ануш, которую Алла увидела в первый и последний раз за пару дней до нового, 1994 года. Тогда, помнится, зима спятила окончательно и пролилась с неба теплым дождем, растворившим все сугробы и коварную наледь. В мгновение ока город стал грязным, обнажив свою полусгнившую требуху. Милиционеры рапортовали о так называемых «подснежниках», под которыми подразумевались бесприютные покойники без роду и племени, а остервеневшие от работы дворники сваливали в кучи то, что оставалось под снегом с осени. Об одной такой находке Алле Викторовне и доложил Ваганчик, примчавшийся к ней в фармацевтическое училище. Речь шла о кошке. Точнее, о том, что от нее осталось.
– Мне надо ее увидеть, – серьезно сказала Реплянко и действительно отправилась с заикавшимся от волнения мальчиком к нему во двор.
– Вот! – Ваганчик ткнул пальцем в труп бедного животного и присел на корточки. Алла Викторовна опустилась рядом. Она не знала, та ли это была кошка или какая-то другая, но в том, что животное сдохло от бешенства, она не сомневалась: поза была узнаваемой – неестественно отброшенная назад голова и словно переломленное в хребте тело.
– Ну вот и разобрались, – пробормотала Реплянко, стараясь не смотреть на обнажившуюся под сгнившей кожей челюсть, застывшую в предсмертном оскале.
– Точно она. – Ваганчик, судя по всему, продолжал решать задачу кошачьей идентификации. – Видите, белая с серым…
– И моя была белая с серым… – грустно прошептала Алла Викторовна, вспоминая, как Дымка устраивалась у Андрюши на руках, практически сливаясь с его серо-белым меланжевым свитером. – А помнишь, ты в травмопункт со мной не хотел идти и все спрашивал, а вдруг кошка не бешеная?
– Помню, – серьезно ответил Ваганчик и вдруг, вскочив, закричал на весь двор: – Тати-и-ик!
Реплянко обернулась: навстречу им шла невысокая темнолицая женщина в сером пальто, отороченном белым, слегка пожелтевшим песцом, по цвету – точь-в-точь слипшаяся от мороси кошачья шерсть. «Ануш!» – безошибочно определила Реплянко и поднялась, чтобы поздороваться. Но та словно не заметила приветствия и прошла мимо, не переставая что-то глухо бормотать по-армянски.
– Сказала, у нее там очередь, – перевел Ваганчик и, погрустнев, добавил: – Мама с бабушкой поссорилась, теперь она к нам не ходит…
«Вот и хорошо», – хотела сказать Алла Викторовна, но вместо этого и пообещала мальчику, по-детски скрестив пальцы:
– Помирятся еще… Не расстраивайся.
В тот день Алла в училище не возвратилась, сразу поехала домой. На мосту была пробка – пропускали «Скорую». «Авария, что ли», – предположил кто-то из пассажиров, а Алла Викторовна натянула мохеровый берет на уши – завывание сирены всегда действовало на нее угнетающе – и уставилась в окно. Ануш не шла из головы, и чем больше о ней думалось, тем сильнее росла тревога, заставляя сердце биться с перебоями.
Еле дождавшись своей остановки, Алла Викторовна выскочила из автобуса и помчалась к дому. Влетев в подъезд, Реплянко почти бегом миновала несколько пролетов и позвонила в квартиру. Дверь открыл взъерошенный поэт с карандашом за ухом.
– Все дома? – запыхавшись, выкрикнула Алла Викторовна и стащила с головы берет.
– Все, – буркнул Андрей. – Пойди полюбуйся. Опять двадцать пять.
Не разуваясь, Алла прошла к детской и аккуратно приоткрыла дверь. На полу в редком для их семьи согласии сидели девочки – Марина и Лялька. В руках у младшей сестры шевелился истошно попискивающий котенок того самого серо-белого окраса.
– Мне кажется, это мальчик, – басом предположила Лялька и передала котенка сестре.
«Только через мой труп», – рассвирепела Алла Викторовна и решительно вошла в комнату. Через пару минут она вышла оттуда с котенком в руках, объявив об обязательном карантине. Через пару месяцев карантин закончился, и кот, предусмотрительно привитый от бешенства, надолго воцарился в доме большого поэта на самых законных основаниях. Тем не менее всякий раз, открывая ему входную дверь, Алла Викторовна испытывала смутное беспокойство и внимательно осматривала животное на предмет выявления телец Бабеша – Негри, не забывая время от времени уточнять информацию о наличии в городе антирабической вакцины: к счастью, она поставлялась без перебоев. Ну а если бы таковой случился, Алла Викторовна все равно бы осталась во всеоружии, ибо верный Григорий снабдил вакциной всю семью Реплянко – в десяти коробочках позвякивали хрупкие тупоконечные ампулы.
– Не так давно, когда еще был жив Советский Союз, – проникновенно изрекла Алла Викторовна и торжествующе обвела взглядом аудиторию, абсолютно не заинтересованную в рассказе о том, какие антирабические вакцины составляют гордость отечественной микробиологии, – уколы от бешенства делали в живот не менее двадцати раз…
– А сейчас? – откликнулась пара девочек, внимательно наблюдавших за реакцией того самого умника, что активно экзаменовал пожилую преподавательницу на предмет владения материалом.
«Один», «три», «семь», «четырнадцать» и «тридцать» вывела на доске Реплянко, а студент, не преминувший забить в поисковик слова преподавателя, искренне возмутился:
– Да тут этими же словами написано! Вот, смотрите. – В качестве доказательства он вновь явил свой телефон миру.
– Все правильно, – спокойно подтвердила Алла Викторовна и посмотрела на притихших в ожидании скандального разоблачения студентов. – Все правильно… И не исключено, что написала их я.
– Не может быть! – не поверил ей студент-умник и быстро пролистал убористо набранный электронный текст, в конце которого числилась ссылка на учебное пособие Реплянко А. В. для средних специальных медицинских учебных заведений по микробиологии, вирусологии и иммунологии.
– Очень даже может, – снисходительно улыбнулась Алла Викторовна и не без удовольствия покинула неуютную аудиторию.
Большая вода
Как еще можно было воздействовать на Александру, никто не знал. Она не хотела слышать о врачах, потому что больше им не доверяла. Не доверяла и результатам анализов, на основании которых диагноз звучал неутешительно – «практически здорова». Тем не менее Александра истово верила в смертельность недуга, спрятавшегося в ней так глубоко, что ни один специалист не смог его обнаружить, и всерьез теряла силы, как и положено больному человеку. Все свои надежды она возлагала на жившую по соседству Нину Андреевну, в исключительные экстрасенсорные способности которой уверовала примерно с такой же силой, с какой акционеры МММ – в могущественного Мавроди. Неглупая вроде бы Саша стала походить на сектантку, обретшую новую семью в чужой квартире, где отнюдь не мирно уживались вечно поддатая Нинон, ее сын Серж, со всеми внешними признаками будущего уголовника, его девушка Мила, вырвавшаяся из лап отца-самодура, и шотландский колли Блэк, так и норовивший цапнуть всякого, кто отваживался перешагнуть порог дома.
Хлебнув пива, Нина Андреевна надевала никогда не знавший утюга белый халат, изжеванный, как гофрированная бумага, и усаживалась рядом с кушеткой, куда Александра укладывалась в предвкушении исцеления. Нинон натирала ей спину маслом и с усердием давила никелированным стерженьком на активные точки, расположенные вдоль позвоночника.
Была Нина Андреевна та еще выдумщица. Не имея ни малейшего представления о законах житийного жанра, она интуитивно слагала рассказы о собственном просветлении в его духе. Звучало это примерно так: сначала была просто Нина, больная-пребольная, брошенная собственным мужем в трехкомнатной квартире, с раком легкого… (О том, что онкология на поверку окажется банальной пневмонией, Саша узнает гораздо позже, а пока, скукожившаяся от ужаса, она будет слышать только одно слово «РАК».) Дальнейшее развитие сюжета выглядело вполне предсказуемо: якобы за три дня до запланированной смерти Нина Андреевна впала в транс, и случилось ей видение, содержание которого тщательно скрывалось от пациентов, что и понятно – судя по всему, будущая целительница допилась до белой горячки, а вместе с ней – и до экстренной госпитализации. А там уж и до полного излечения недалеко, к тому же антибиотики никто не отменял и, кстати, в отличие от мать-и-мачехи, с пневмониями они справляются весьма эффективно.
В видении Нинон был явлен профессор-китаец, гостеприимно распахнувший объятия со словами: «Ком цу мир». И на его поиски она отправилась сразу же, как только «оторвалась от стены», вдоль которой, обессиленная, ходила долгих полгода. Словосочетание «оторвалась от стены» Александра воспринимала как метафору исцеления, в том числе и собственного, и всякий раз, вернувшись домой, воодушевленно рассказывала мужу, сестре и родителям, как Нина Андреевна, чуть живая, отправилась на поиски профессора, обнаружила его ни много ни мало в Средней Азии, то ли в Узбекистане, то ли в Таджикистане, – не суть важно, подчеркивала Саша, – и устроилась к нему на работу операционной сестрой совершенно бесплатно, в обмен на искусство врачевания.