Быстро сообразив, что помощи ждать неоткуда, Нинон бросилась из кухни прочь, Вася – за ней. Возле балконной двери они сцепились не на жизнь, а на смерть, но победа вновь оказалась на стороне Нины Андреевны, каким-то чудом умудрившейся отодвинуть шпингалет и впустить в комнату Блэка, тут же вцепившегося в Васину ногу мертвой хваткой.
– Фас! – вопила Нинон и с остервенением раздирала ногтями все, до чего могла дотянуться: проклюнувшуюся не по возрасту Васину лысину, круглые мясистые уши, упругие щеки, но тот не обращал на это никакого внимания, потому что перед ним стояла одна-единственная задача – оторвать от ноги свирепого пса. В общем, когда Мила и сын Нины Андреевны ворвались-таки в комнату, их глазам предстало душераздирающее зрелище. Кровь алела повсюду. И она, к сожалению, была такой же настоящей, как и наложенные впоследствии на растерзанную Васину ногу швы. Ехать в травмопункт для подтверждения перелома костей носа Нинон отказалась, сославшись на репутацию. Васе же, видимо, терять было нечего, поэтому он пошел туда пешком, пугая прохожих усилившейся хромотой и запекшейся на лице кровью. «Застрелю суку!» – бормотал Вася, и было непонятно, кого он имеет в виду – то ли Нину Андреевну, то ли ее мерзкого кобеля.
После случившегося Нинон выпала из процесса врачевания на пару недель, сделав исключение для одной-единственной Александры. И Саша вновь почувствовала себя счастливой: призвана!
На этот раз дверь ей открыла Мила, обладавшая, несмотря на общую миловидность, довольно грубым голосом.
– Привет, – поздоровалась она с Александрой и поплотнее запахнула драный выцветший халат, по виду напоминавший детский. – Проходи, только не пугайся.
Саша вопросительно посмотрела на Милу, но та ничего объяснять не стала, так как в глубине души считала Александру придурковатой. Просто ничем другим ее присутствие в их доме она объяснить не могла: молодая, красивая, успешная, из хорошей семьи и рядом с этой спивающейся на глазах шарлатанкой. «Дурдом какой-то», – изумлялась Мила, но молча. Боялась, что одно неверно сказанное слово – и ее заставят вернуться к отцу-самодуру, а по ней так лучше в старой исцарапанной ванне мыться, чем в отцовских хоромах по струнке ходить. Мила вообще была девушкой сообразительной, язык за зубами держать умела, а ведь было о чем рассказать! Ну например, о том, что у Ленки, дочери директрисы школы, где, между прочим, ей периодически на дверь указывали якобы за аморальный облик – сифилис на три креста, а у преподавательницы немецкого с иняза – тоже фигура известная – комком глисты в животе, отчего тот ходуном ходит… И сама Нина Андреевна не лыком шита, людей за нос водит и белым халатом прикрывается, при этом никакого медицинского образования у нее нет и в помине, только курсы экстрасенсов при городской ассоциации нетрадиционной медицины. А сынок ее, господи прости, одной ногой на тюремном дворе, всякую дурь продает и сам не брезгует… Даже ей, своей девушке, предлагал, но она, Мила, не дура, годок-другой переждет, пока ее бывшие одноклассницы получат в университетах высшее образование, откроет свое дело и свалит отсюда куда глаза глядят. Не исключено, что вообще за рубеж. К тому времени и любовь ее скукожится, и деньги скопятся, и пойдет она большим кораблем под звонкими парусами навстречу новой жизни, красивой и радостной.
Собственно говоря, на это же рассчитывала и Саша. Но если Мила делала ставку на себя, рассматривая окружающих как расходный материал, то Александра – на Нинон и ее уникальные способности. Мысли о том, что человек – все-таки сам кузнец своего счастья, у Саши, как ни странно, даже не возникало. Вот и сейчас она шла по темному коридору в предвкушении встречи с той, что выведет ее к свету как в прямом, так и в переносном смысле.
Предстала светоносная перед Александрой в довольно экстравагантном образе – в черной маске для сна, скрывавшей ровно половину лица. Видеть это на глазах у хозяйки дома, в котором генеральная уборка проводилась не чаще одного раза в три года, было странно, настолько оно не вязалось с общим укладом жизни Нины Андреевны и ее домочадцев. Согласно заведенному ими порядку, гладить белье считалось нецелесообразным, ибо все равно помнется. Одежду – тем более: надень влажноватую да иди, ляжет как нужно. Пыль протирать – себе дороже. Шерсть собачью с пола собрать – глупость несусветная, все равно нападает. Посему, если в чем и нужно соблюдать чистоту, так это в местах общего пользования – туалет, ванна, кухня. Вот уж где Нинон хлорки не жалела и лила ее так много, что запах стоял на весь дом, напоминая пациентам: их доктор с гигиеной на «ты»!
– Что, Саша, молчишь? – трагически проскрипела Нина Андреевна, не очень-то довольная затянувшейся паузой. Видимо, в глубине души Всемогущая рассчитывала на продолжительные аплодисменты.
– Я даже не знаю, что сказать, – стушевалась Александра. Она действительно не знала, что принято говорить в таких случаях – выражать соболезнования или интересоваться, что произошло. Немного подумав, Саша выбрала второе.
– Ничего не произошло, – заверила ее Нинон. – Так… издержки профессии.
Дальше, наверное, следовало уточнить, какие именно, но Александра снова не сообразила. Тогда Нина Андреевна показала рукой на место рядом с собой и, пока Саша шла к ней, с опаской поглядывая на устроившегося возле ног хозяйки Блэка, с горечью произнесла:
– Предупреждали меня – не вмешивайся. Видишь, на смерть сделано, – отступи. А я не смогла. Пожалела… – Нинон многозначительно поджала губы, немного помолчала, а потом добавила, внятно выговаривая каждое слово: – Тебя, Саша, пожалела. Смотрела на тебя, а у самой перед глазами – могила разрытая, и ты в ней. Ровно наполовину. Вытащила я тебя, Саша, а могла ведь просто глаза отвести – пей ромашку, авось поможет. И ведь говорил мне этот черт хромой («Это она о Васе», – догадалась Александра): «Не влезай, Нина. Не по зубам тебе эта нечисть! Не справишься». А я влезла. Спасибо, жива осталась… – Нина Андреевна стянула маску и бесстрашно посмотрела в округлившиеся от ужаса Сашины глаза. – Ничего… Заживет. – Она явно осталась довольна произведенным впечатлением: – Зато ты у меня как новенькая!
Смотреть на улыбавшуюся Нинон было жутковато: глаз не видно, угадывавшийся под сильнейшим отеком нос уехал куда-то в сторону, отчего и так не блещущее излишней красотой лицо стало просто зловещим.
– Страшно? – Нина Андреевна осторожно коснулась лица и поморщилась: – Не вини себя, Саша, ты ни в чем не виновата. Я знала, на что шла. И потом, знаешь, где ты у меня? – Голос Нинон дрогнул, она приложила руку к груди: – Вот здесь. В сердце. Своей ты стала…
– Спасибо вам, Нина Андреевна, – растерявшись, еле выговорила Александра, пытаясь унять странную внутреннюю дрожь.
– Не благодари, это мой выбор. – Целительница скромно потупилась. – И помни: все деньги, что я у тебя взяла, отработаю. До копеечки…
Услышав это пошловатое «до копеечки», Саша почувствовала, как ее обдало странным жаром, а потом не менее странно екнуло сердце. «На что она напрашивается? – вдруг озадачилась Александра, и трясти сразу перестало. – На комплименты или… На что?»
– Вы ничего мне не должны, Нина Андреевна. – Саша произнесла правильные слова: – Спасибо вам большое. Выздоравливайте!
Нинон громко вздохнула.
– Не уходи, – вяло попыталась удержать она Александру, на ходу соображая, какую еще пользу можно получить от ее визита, и, не найдя ничего лучшего, попросила купить себе пива: – Во рту пересохло, – пожаловалась Нина Андреевна и повеселела: день и правда складывался удачно.
Выйдя из комнаты Нинон, Саша тут же наткнулась на Милу, зашнуровывавшую кроссовки не у входной двери, а прямо посередине длинного, заставленного барахлом коридора.
– Ну что, налюбовалась? – Мила показала глазами туда, где осталась Нина Андреевна. Александра ничего не ответила. – Поди рассказывала, что упала? Неудачно… – Мила хихикнула. – Сейчас я тебе расскажу, как она упала, – прошептала та и устремилась вслед за Сашей к выходу. – Ты ее не слушай. Нигде она не падала. Это ее на днях Васек отметелил. (Александра не поверила своим ушам.) Еле разняли. Думали, ментов вызывать придется. А чё… напоролись – и в бой. – Мила тараторила не останавливаясь. – Ну скажи – дура? Сначала мужика доведет до белого каления, потом нахрен посылает. Кому понравится?
– Никому, – спешно согласилась Саша и, не дослушав Милин рассказ, выскользнула из подъезда и устремилась домой, краем глаза заметив, как в кустах отцветающей сирени прячется отлученный от дома бузотер Вася, он же главный медиум и по совместительству массажист при инвалидах. Но сейчас, прямо скажем, ей было не до него.
Дойдя до высокого крыльца, ведущего к двери с табличкой «Образцовый подъезд», Александра неожиданно передумала возвращаться домой и пошла в противоположную сторону. Миновав тихий, заросший зеленью тенистый двор, она оказалась на оживленной улице, наполненной фырканьем поднимавшегося в гору транспорта всех мастей. Эта улица не была предназначена для прогулок: тротуары лепились к стенам домов, с трудом вмещая даже одного человека, воздух бурлил выхлопными газами, но почему-то Саше хотелось находиться среди этого грохота, хотелось видеть сосредоточенные лица водителей, нетерпеливых, сбившихся в стайку пешеходов и привыкших к городскому шуму голубей, взмахивающих крыльями.
Так чувствует себя человек, выписавшийся из больницы, соскучившийся по интенсивному ритму жизни, по бытовым делам, уставшим копиться в ожидании его возвращения. Нечто подобное переживала сейчас и Александра, стремительно спускавшаяся вниз по улице, совершенно забыв, что идти нужно степенно, осторожно, словно несешь хрустальную вазу. В общем, так, как положено тяжело больному.
Впереди, за огромной стелой, воздвигнутой в честь победы в Великой Отечественной войне, блестела река, почему-то не синяя, а голубовато-белая, как зеркальная лента с прихотливым изгибом. Отсюда, сверху, казалось, что до нее рукой подать, но Александра знала: это иллюзия – до воды километров десять, а то и все пятнадцать. Выросшая в этом городе, Саша изучила непостоянный нрав реки и знала, как легко та меняет свое обличье. Например, за стелой она являлась наблюдателю уже не как узкая лента, а как огромная ртутная капля, на поверхности которой можно было рассмотреть опрокинутое небо с плывущими по нему облаками. Александра знала поблизости пару заповедных мест, откуда река вполне могла сойти за море, потому что другого берега не было видно: сплошная бескрайняя синева со свинцовыми промоинами. У тех, кто в городе оказывался впервые, дух захватывало! Большая вода! Почему же она, Саша, так быстро привыкла к уготованному ей с рождения чуду и не замечала этой божьей красоты?!