Поэтому тушить высотку и спасать находившихся там людей можно было только через крышу главного корпуса.
С этим согласились все – кроме людей, взывавших о помощи. В охваченной огнем и запресованной дымом высотке для многих из них эта помощь могла бы прийти слишком поздно.
Люди, окружавшие Кожухова, знали и высоко ценили одно его качество: когда обстоятельства припирали к стене, когда ситуация становилась отчаянной, мозг Кожухова работал на порядок мощнее и быстрее, чем обычно. И тогда он находил удивительно простые, но никому до него не приходившие в голову выходы из положения.
Так, он придумал пойти в атаку на танке, когда горел полигон. В другой раз, когда на окраине города загорелся окруженный старинной каменной стеной монастырь и пожарные машины не могли проехать через низкую арку, Кожухов приказал выпустить воздух из баллонов, и машины прорвались на территорию монастыря на спущенных скатах. Для колес это даром не прошло, но зато пожарные успели спасти уникальный памятник средневековой архитектуры. А пожар на крупном деревообрабатывающем комбинате, когда из-за аварии водопровода пожарные оказались на голодном водяном пайке? Именно Кожухов вспомнил, что в полукилометре находится пруд, и не успел иссякнуть водопровод, как от пруда к месту пожара протянулись две рукавные линии.
Таких простых решений, вся ценность которых заключалась в том, что они были нужны немедленно, сию минуту, за Кожуховым числилось много: чтобы дерзкая мысль возникла, его нужно было только «припереть к стене».
Потому и прослыл он лучшим тушилой, достойным преемником Савицкого.
Идея прорваться на высотку с крыши кинотеатра даже самому Кожухову показалась столь ошеломляюще дерзкой, что он позволил себе взять на размышление несколько минут.
Плоская крыша кинотеатра, своим торцом примыкавшего к высотному корпусу, находилась на уровне его седьмого этажа. Далее, начиная с восьмого, на каждом этаже было по две лоджии – вплоть до самого верха.
Плоская забетонированная крыша… Чем не опорный пункт для броска вверх?
Длина ручной штурмовой лестницы – четыре метра. Одной лестницы. А пятнадцати? Шестьдесят метров! Значит, цепочка из штурмовых лестниц достанет до двадцать первого этажа. Цепочка… Но как ее сделать, эту самую цепочку?
С поверхности крыши до первой лоджии подняться по штурмовке может любой пожарный. Уже не любой, а более подготовленный и ловкий, оказавшись на восьмом этаже, может подтянуть к себе штурмовку, забросить ее на перила девятого и подняться туда. Уже не просто подготовленный и ловкий, а отважный рискнет продолжить эту операцию дальше и выше – на десятый… А если найти таких, которые сумеют на одиннадцатый… пятнадцатый… двадцатый?! Смертельный трюк – повиснуть без страховки над пропастью на узенькой штурмовой лестнице! Такого в боевой обстановке еще никто не пробовал, и потому никто не знает, можно ли это сделать. Но то, что никто не знает, это не аргумент, первые всегда не знают, они верят. А вот то, что это нужно, необходимо и притом срочно, – это аргумент. Единственный, который поймут двести человек, находящиеся между жизнью и смертью.
С этим ясно: раз нужно, значит можно.
Теперь другой важнейший пункт размышлений: дерзкой идее – дерзкие исполнители!
Еще десять лет назад Кожухов не задумался бы и на секунду: исполнителями бы стали двое – он сам и Андрей Чепурин, никого другого к такой рискованной операции он бы не допустил. Но сегодня это было бы донкихотством, заведомо обреченным на неудачу: и здоровье обоих не то, и «начальственный жирок», как посмеивался Чепурин, появился на мышцах, и силы, которые когда-то некуда было девать, совсем не те…
Нужны молодые, первоклассные мастера-прикладники, и не просто молодые и первоклассные, но и самые бесстрашные. Нестеров с Рудаковым? Отличная пара, но вернуть их назад, когда они пытаются спасти малыша и Ольгу, – значит обидеть на всю жизнь… Эх, Гулина увезли в госпиталь, вот кто мог бы начать… Юра, сын!.. Но он только что вынес Вету… В таком состоянии может совершить элементарные ошибки… Лейтенант Клевцов! Конечно! И старший сержант Лавров! Еще бы третьего… Остальным, которые пойдут за ними, будет легче…
– Рагозин, где Клевцов?
– На левом крыле девятого, товарищ полковник.
– Замени его Пушкаревым из резерва и немедленно ко мне. Нилин!
– Слушаю, товарищ полковник!
– Штук двадцать пять штурмовок во двор, к кинотеатру. Собери со всех машин, достань из-под земли! Рагозин! Автолестницу пятой ВПЧ немедленно передислоцируй во двор, к крыше кинотеатра… Отозвался Клевцов?
– Так точно, товарищ полковник, бежит вниз.
– Где старший сержант Лавров?
– На перевязке, палец раздробило, товарищ…
– Ах ты черт… Кто у нас еще из мастеров прикладного спорта?
– Я, товарищ полковник! Я уже понял, товарищ полковник, возьмите меня!
– Ты здесь мне нужен… Лейтенанта Кожухова и сержанта Никулькина ко мне, быстро!.. Седьмой, я Первый, Седьмой, я Первый, как слышишь меня? Прием.
– Первый, я Седьмой, слышу хорошо.
– Андрей, кого можешь оставить вместо себя?
– Первый, прохожу девятый этаж, обстановка сложная, желательно оставаться здесь минут на пятнадцать.
– Понял, через пятнадцать минут спустишься, заменишь меня, я принимаю боевой участок на крыше кинотеатра… Нилин, как со штурмовками?
– Шестнадцать штук отправил во двор, товарищ полковник, остальные минут через десять.
– Учти, головой отвечаешь!
– Учел, товарищ полковник! Товарищ полковник, я ведь тоже мастер спорта… Никулькина, во всяком случае, опередил.
– Выполняй свои обязанности, Нилин! Рагозин, будем поддерживать непрерывную связь по рации и через связных. Обстановкой ты владеешь, что можешь – решай сам, без меня, а через пятнадцать минут введешь в курс Чепурина.
– Товарищ полковник, лейтенант Клевцов по вашему…
– Самочувствие? Травм нет?
– Отличное, товарищ полковник, никаких травм!
– Товарищ полковник, сержант Никулькин по вашему приказанию…
– Настроение, сержант?
– Хоть в бой, хоть на танцы, товарищ полковник!
– С танцами придется подождать.
– А я не спешу, товарищ полковник!
– Товарищ полковник, лейтенант Кожухов по вашему…
– Хорошо. Клевцов, Кожухов, Никулькин – за мной!
Так на исходе первого часа Большого Пожара зародилась и стала воплощаться в жизнь идея полковника Кожухова.
Штурм высотки – люди и судьбы
После пожара высотку отремонтировали, по возможности убрали всякое синтетическое барахло и, что больше всего ободрило ее обитателей, устроили над техническим этажом превосходную смотровую площадку, она же и вертолетная – на всякий, как говорится, пожарный случай. Чепурин рассказывал, что на Западе и у нас начинают испытывать новые типы вертолетов, приспособленных, в частности, для спасательных работ в высотных зданиях.
В высотке я бываю чуть ли не каждый день: прихожу ругаться с работниками технических служб, навещаю знакомых в гостинице и при случае забегаю в ресторан на чашечку кофе – там его готовят лучше, чем в наших буфетах.
Но прежде чем начать рассказ о штурме высотки, я решила осмотреть ее снаружи – побывать на поле боя. На крышу кинотеатра мы – Вася, Дима, Коля Клевцов и я – прошли по внутренней лестнице через застекленный люк. Здесь было холодно, поддувал ветер со снегом, слепило глаза. Я поплотнее запахнула шубку и подняла воротник.
– Вживайся в обстановку, – бодро сказал Дима, – погодка примерно такая же, как в тот вечер. Только одета, пожалуй, ты была полегче.
– Вася закутал нас с Бубликом в свою куртку, – сказала я. – А сверху Леша свою накинул.
– Рыцари, – с уважением произнес Клевцов, задирая голову и глядя на верхние этажи. – Погодка похожая, только тогда у нас было одно преимущество: темнота.
– Преимущество? – удивилась я.
Клевцов засмеялся:
– Еще какое! Вот гляжу на девятнадцатый, где кухня, и даже мурашки по коже: неужели это я туда залез? Помню, вишу где-то на шестнадцатом или семнадцатом и думаю: хорошо, что темно и высоты не видно, поджилки не так трясутся.
– Кокетничаешь, Коля, – упрекнула я. – Ты – и боишься высоты?
– Насчет поджилок Коля, конечно, загнул, – сказал Вася, – страх к нашему брату приходит после, а не во время пожара. Это потом содрогаешься, что работал на такой верхотуре, в таком дыму. К высоте, особенно если лезешь по штурмовой лестнице без страховки, относишься с уважением.
– Я забыла, что без страховки.
– Страховаться там было некогда, – сказал Клевцов. – Каждая секунда была на счету, только и делали, что нарушали. Но штурмовка – она совестливая, безотказная, не автолестница, которая может закапризничать.
– Ты-то знаешь, что штурмовка надежная, а знает ли об этом штурмовка? – сострил Дима. – Она ведь неграмотная, даже свой технический паспорт читать не умеет. Коля, твоя штурмовка не рассказывала, какие чувства она испытывала, когда в нее врезалось оконное стекло?
– Коля, это на каком этаже? – спросила я.
– На шестнадцатом.
– А ваши чувства, товарищ капитан? – продолжал шутить Дима. – Писателю очень важно знать, какие страницы жизни промелькнули в этот момент в вашем сознании. Детство, отрочество, первая любовь?
– Совершенно отчетливо помню, – в тон ответил Клевцов, – была единственная мысль: до чего же хорошо, что в тот момент никого на ступеньках не оказалось. Могло бы разрезать, как бритвой, а уж сбить – наверняка.
– Пока Леша не принес штурмовку, давайте вводить Олю в курс дела, – предложил Вася. – Значит, площадь крыши примерно пятьдесят на сорок, покрытие, – Вася ковырнул снег сапогом, – бетонное… Коля, интересно, когда вы топали по крыше, как стадо слонов, зрители в кинозале не свистели?
– Что ты, они же «Золотую лихорадку» смотрели, – ответил Клевцов. – Лично мне, когда я Чаплина смотрю, хоть из пушки стреляй. Мы-то им вряд ли мешали, а вот они нам… Когда снизу взрывы хохота доносились, мы воспринимали это как кощунство. Что наш топот! Стекла, рамы, матрасы, чемоданы сверху летели, врезались в крышу, как бомбы, разве что без взрыва. Помню, апельсины по всей крыше рассыпались… Но если с самого начала, то тридцатиметровку полковник велел подать сюда, на этот край. По ней мы и поднялись.