– Сколько вас было? – спросила я.
– Кроме Юры Кожухова, Володьки Уленшпигеля и меня, полковник взял два отделения газодымозащитников. И штурмовок Слава подбросил штук двадцать пять… Да, еще такое наблюдение, может, тебе пригодится, я ведь до сих пор работал с фасада, а теперь, когда оказался во дворе, то увидел, что ситуация здесь нисколько не лучше. Вон там, – Клевцов махнул рукой на правое крыло главного здания, – спасали с двух автолестниц, а на этом крыле – с одной. Еще такая деталь: оттуда, с девятого этажа, свисала спасательная веревка, какой-то растяпа бросил казенное имущество на произвол…
– Не какой-то, а майор Нестеров, – строго поправил Дима, – это когда драпал с Лешей из литобъединения… А вот он и сам, легок на помине. Где пропадал?
– Мороженое с вареньем в буфете, – честно признался Леша. – Ольга Николаевна, хотите, я вам сюда принесу?
– Брр, только мороженого мне здесь и не хватает!
– Ладно, потом, – обнадежил Леша, – буфетчица знакомая, я вам без очереди возьму.
Клевцов сосредоточенно смотрел наверх.
– Полковник больше всего опасался, что огонь распространится до верхних этажей, – припомнил он. – Ну, как в Сеуле – факелом… Словом, боялся опоздать. Когда мы сюда поднялись, огонь выбивался из многих окон, хотя и не на всех этажах, и в отблесках было видно, что на лоджиях скопилось порядком людей. А вот сюда, прямо где мы стоим, один с пятой лоджии на связанных простынях спустился, а за ним другой на этих же простынях, только не повезло ему – оборвался. Полковник ему кричал: «Стой, где стоишь!» – а он не послушался. А может, и не слышал…
Это я уже знала: удачно спустился Соломатин, электромонтер, а разбился Филимонов, слесарь.
– Скорее всего, не слышал, – продолжал Клевцов. – В первую минуту я даже артиллеристам позавидовал, у которых наушники. Был сплошной гул, но это еще ничего, а вот когда из гула вдруг вырывался чей-то пронзительный крик, очень на нервы действовало. Из окон кричали, из лоджий. Одно хорошо – раздумывать некогда, полковник сразу поставил задачу… – Клевцов взял у Леши штурмовку, ласково ее погладил. – Две стальные тетивы, тринадцать деревянных ступенек да стальной зубастый крюк – вот и вся автоматика. Палочка-выручалочка! Длина четыре метра, все десять килограммов – пушинка, а двоих на себе запросто держит, двести килограммов. Ребята, вы тряхнете стариной или мне урок проводить?
В нескольких шагах от нас высилась бетонная громада высотки. С самого верха, из ресторана, доносилась музыка, откуда-то слышался женский смех, веселые голоса; даже не верилось, что шесть лет назад здесь был ад. Я вспоминала свое, вживалась в обстановку, и меня охватывало волнение. Да и все вдруг посерьезнели, даже Дима.
Клевцов взял штурмовку и подошел к высотке:
– Начинал я, за мной поднимались Юра Кожухов и Володька. На первых четырех лоджиях никого не оказалось, забрасываю штурмовку на пятую – это считая от крыши кинотеатра, а от земли двенадцатый этаж высотки… Значит, забрасываю – и слышу детские голоса. Дети!
Удивительно переплетаются человеческие судьбы! Жили-были на свете два человека, самые обычные и простые, попроси их рассказать о своей жизни – пяти минут хватит. И вдруг волею случая дороги этих людей пересеклись, и возникло такое, чего простым и обычным никак не назовешь. Как два неприметных, заурядных с виду камня: лежат себе годами и внимания на них никто не обращает, а возьмешь, ударишь один о другой – искры!
Ну, понятно, тысячу раз в романах было, в пьесах и поэмах, когда встречаются юные или даже не очень юные Ромео и Джульетта: ток из рук, любовь с первого или второго взгляда и все последующее. Тут уже не просто искры, а пламя бывает, всепоглощающий огонь! Но наша история развивалась совсем по-иному, да и не могла иначе, потому что Сереже Кудрявцеву было тогда чуть за двадцать, полгода как из армии пришел, а тете Шуре шестьдесят с хвостиком; и то, что эти одинокие души потянулись друг к другу, в романтические схемы никак не укладывается.
Началось с того, что весенним вечером вез таксист пассажиров, мужа и жену, которые куда-то сильно опаздывали, всю дорогу переругивались и подгоняли водителя, намекая на чаевые. И тут, проезжая пустынным переулком, водитель увидел, что с тротуара пытается встать пожилая женщина. «Гони! – протестовали пассажиры. – Пьяная, наверное!» Но водитель уже остановил машину, вышел, помог женщине встать и довел ее до крыльца. «Что с тобой, мамаша?» – «Оступилась, сыночек, езжай, спасибо тебе, дождусь кого-нибудь». – «А далеко тебе?» – «Далеко, из гостей я, ты езжай, видишь, волнуются…»
Может, водитель так бы и поступил, если бы не увидел, что лицо женщины исказилось от боли. Ничего не говоря, подхватил ее на руки, понес в машину и стал осторожно устраивать на переднее сиденье. Пассажирам бы выразить свое сочувствие или, на худой конец, смолчать, а они подняли крик: «Не имеешь права! Опаздываем! На подсадку берешь без разрешения! За длинным рублем гоняешься!»
– Ну и сволочи, думаю, – рассказывал мне Сережа, – и носит ведь земля таких. А ну, ору, вылезайте из машины, пока не вышвырнул! – И, улыбаясь, закончил: – Пошумели, но вылезли, портрет-то у меня разбойничий…
А для незнакомого с ним человека Сережа и в самом деле выглядит страшновато: нос у него перебит, еще с детства.
Привез Сережа тетю Шуру в домик на окраине, помог войти и собрался было уходить, но она уговорила его поставить чай и угоститься на дорогу пирожками. За чаем разговорились, и каждый рассказал за пять минут о своей жизни: тетя Шура о погибшем на войне муже и тогда еще, в войну, умершей от скарлатины дочке, Сережа – о безрадостном сиротском детстве, о шоферской службе в армии и общежитии, где сейчас живет. Уехал, ночью работы было мало, а под утро спохватился, что не подумал врача к тете Шуре вызвать, оставил одну в доме, беспомощную. Адреса он не записал, но цепкая шоферская память привела его к этому дому: позвонил в поликлинику, вызвал врача, поставил чай, накормил…
– И она меня не отпускает, и сам я чувствую, что уходить не хочу, – рассказывал Сережа. – Матери-то я не помню…
Ушел, потом снова проведать пришел, снова и снова, а потом перевез из общежития свой чемоданчик и живет в том домике по сей день, скоро уже семь лет. Так обрела тетя Шура любящего сына, а он – мать. Когда я у них бываю, то отдыхаю душой: нужно видеть, как они заботятся друг о друге, смотрят друг на друга – будто снова боятся затеряться в этом огромном мире. Видела я любящих сыновей, но такого, как Сережа, – никогда.
А пассажиры, которых он высадил из машины, оказались людьми злопамятными. Через сутки Сережу вызвал директор таксопарка:
– Брал на подсадку женщину без разрешения пассажиров?
– Брал. Она…
– Пассажиров высадил?
– Да. Они…
– Крыл их, грозился силу применить?
– Да, потому что…
– Зайдешь после смены, распишешься за строгач. На первый раз лишаю премии, а в следующий…
– А я ему говорю, что не распишусь, если не выслушаете, – рассказывал Сережа. – Ладно, махнул, давай, только по-быстрому. Ну, выслушал, подумал, вызвал секретаршу: «Приказ насчет Кудрявцева напечатала? Порви и брось в корзину». И мне: «Работай, Серега, я этим склочникам сообщу, что меры приняты. Но имей в виду: в следующий раз…» Справедливый человек, правда?
Ни директор, ни Сережа и думать не думали, что «следующий раз» наступит очень скоро!
Когда они стали жить под одной крышей, Сережа начал уговаривать тетю Шуру уходить со службы, а она никак не решалась. Вот женится Сережа, появится внучек – другое дело, тогда и дня на работе не останется. А на то, что внучек рано или поздно появится, она очень надеялась: Настя, горничная с 15-го этажа, с которой она познакомила Сережу, все чаще поглядывала на нее с тревожным любопытством будущей невестки.
В ту пору я и познакомилась с ними; по договору с таксопарком Сережа был на неделю прикреплен к музею, разъезжал со мной и перевозил экспонаты; слово за слово мы разговорились, и он рассказал мне всю эту историю. Я не раз забегала к тете Шуре на 12-й этаж, где она работала в бельевой, радовалась ее спокойному счастью, с появлением Насти напрашивалась на свадьбу – и от всей души желала удачи этим славным людям.
Несмотря на свой «разбойничий портрет», Сережа был тихим и уступчивым парнем – тот случай, когда форма и содержание абсолютно не совпадали: не пил и не загуливал, ни с кем не ссорился, был неизменно приветлив и безотказно работал за сменщика, если тот брал больничный. Меня всегда смешило, что, улыбаясь, он прикрывал лицо ладонью – стеснялся. Такими безотказными трудягами начальство всегда очень дорожит, и поэтому директор парка был ошеломлен, когда на Кудрявцева снова пришла жалоба, даже не жалоба, а вопль души выброшенных из машины пассажиров!
– Да ты же настоящий хулиган! – возмущался директор, обнимая и поздравляя Сережу. – Я же должен тебя гнать в шею с волчьим билетом!
И снова – из-за тети Шуры!
Вез он на вокзал к поезду двух пассажиров и вдруг увидел, что из окон Дворца искусств повалил дым. Первая мысль: половина седьмого, тетя Шура кончает в шесть и ушла домой. И тут же вторая: а вдруг не ушла? А вдруг ее снова попросили посидеть с детьми, как это было вчера и позавчера? И Настина смена сегодня!
Я оговорилась: пассажиров он из машины не высадил, они наотрез отказались. Он просто вытащил ключи, крикнул на прощанье: «Черт с вами, сидите!» – и бросился к центральному входу Дворца, куда уже подъезжали пожарные. Подбежал к лифтам, из которых валом валили возбужденные люди, вскочил в освободившийся, нажал кнопку – не идет! Вбежал в другой – не идет!
– Куда прешь? – набросился на него лифтер. – Пожар, не ходют больше лифты, заблокированы!
И тогда Сережа, не раздумывая, по центральной лестнице побежал наверх, навстречу самому необыкновенному приключению в своей жизни.
Опоздай он хотя бы на полминуты – и эта история не имела бы продолжения, потому что на пятом этаже огонь врывался в лифтовой холл и на лестницу. Но Сережа не опоздал, успел проскочить и, подгоняемый тревогой и дымом, поднялся на седьмой этаж, где увидел открытый лифт. Надеясь на чудо, нажал кнопку – пошел!