Пока бойцы подтаскивали снизу и наращивали рукава, Головин и Баулин подбежали к высотке и не мешкая согласовали план действий: Головин пойдет по правой, Баулин по левой внутренней лестнице, место встречи – лифтовые холлы каждого этажа.
– Глаза боятся, руки делают, – рассказывал Головин. – Похлопал сапогом по рукавам – полные, можно идти в атаку. Разбил окно на первом этаже высотки, оттуда дым с огнем. «Ребята, не жалейте воды!» Работали из ствола А, сбили температуру – и внутрь. К лифтовой шахте не подойти, уши трещат, но тут еще две линии проложили и стали работать тремя стволами. Хорошо пролили водой, разогнали дым, обшарили помещения – никого. «За мной наверх!» – побежали на следующий этаж… И так далее. Могли бы застрять на двенадцатом этаже, но помогли бойцы, которые по штурмовкам раньше нас туда поднялись, бельевая там сильно горела. Однако настоящая работа началась на гостиничных этажах, они горели вовсю. Хотя в такое время приезжие обычно в номерах не сидят, но человек пятнадцать там было, не считая тех, кто успел на лоджии выбежать. Тактику применяли такую: часть бойцов оставалась сбивать огонь, остальные – наверх, по задымленным внутренним лестницам. Рискованно, но когда знаешь, что люди могут погибнуть, когда слышишь их крики… Хотя не только крики. – Головин оживился. – Ты же, Ольга, любишь нестандартные случаи, один раз мы ушам своим не поверили – музыка! Петя, расскажи, как помешал одной парочке культурно развлечься!
– Каюсь, помешал, – подхватил Баулин. – Пожарный – он запрограммирован, как автомат, по дороге во все двери стучит, а если нет ответа, взламывает; такие, например, как Паша Говорухин или Леша Рудаков, – плечиком, а простые смертные – «фомичом», легким ломом. Вдруг ко мне подбегает боец: «Товарищ майор, музыка!» Гул, треск, но подставляю ухо к двери – в самом деле, музыка! Значит, кому-то очень хорошо, если пожара не замечают. Стучусь – не открывают, бью ногой по двери – чуточку раскрывается, в щелочку выглядывает блондин лет сорока в трусах и в майке, смотрит на меня, как на марсианина, а из магнитофона несется: «Арлекино, арлекино!» Я ему: «Быстро на выход, пожар!» – а он: «Пошел ты…» – и хлоп дверью перед моим носом. А соседний номер горит! Ничего не поделаешь, думаю, товарищ блондин, придется тебя слегка побеспокоить. Приказываю бойцу ковырнуть дверь «фомичом», а блондин понял, что обложили его всерьез, снова раскрывает дверь, пиджак с лауреатским значком на майку надел – артист! – но к себе не пускает. «Безобразие! – кричит. – Генералу буду жаловаться!» И еще что-то насчет творческой индивидуальности, к которой я, мол, не испытываю уважения. Я сообразил, что товарищ блондин сильно навеселе и не пускает нас по той причине, что находится в номере не один и, по всей видимости, этот второй явно не его жена. В таких случаях рекомендуется не обращать внимания на творческую индивидуальность и спасать силой. Я протиснулся в дверь, взял товарища за грудки и слегка об стенку. «Горишь, такой-сякой! Быстренько одевайтесь оба и на выход, солдат проводит!» Тут дымом хорошо потянуло, он глаза вытаращил, мигом протрезвел: «Родные! Пожарники!» Не будь я человек интеллигентный, я бы рассказал, в каком виде выпрыгнула из постели дама, но это не имеет значения. Когда эту парочку выводили, Ваня как раз своего бульдога тащил.
Хуже всего было на пятнадцатом, – продолжал Головин, – там люксы и полулюксы, сплошные ковры, мягкая мебель с поролоном и прочее. Температура адова, дымище – ничего не видно, двери дубовые, хорошо пригнанные, – это людей в номерах и спасало на первых порах. Работа была обычная, ничем не отличалась от того, что приходилось делать на этажах главного здания, даже, честно скажу, полегче, чем там, особенно если вспомнить шахматный клуб. Но о нем тебе много рассказывали, не буду повторяться, тем более что и на пятнадцатом очень даже было нелегко. Знаю, что у тебя намечена встреча с полковником, он тебе добавит, а про себя скажу, что начиная с этого этажа мне сильно не везло с КИПом. Врываюсь в один номер, на полу женщина хрипит, задыхается. Отдаю ей свой загубник, она хватает его, дышит, а я на выдохе: «Отдай, по очереди будем!» А она дышит и слышать меня не хочет. Мне уже самому дышать нечем, в голове звенит, схватил ее на руки, топаю к лоджии, задыхаюсь, слезы текут… Хорошо, что лоджия близко была, в десяти шагах, там ее ребята с цепочки приняли… И еще с КИПом история… Взломали дверь в другой номер, а там две женщины, обе без сознания; одну боец подхватил, другую я, понесли на лоджию – и вдруг чувствую, что нет доступа кислорода, снова слезы и шарики в глазах, ну, думаю, КИП из строя вышел, не дойду. Тут один боец увидел, что я вырубаюсь, принял из моих рук женщину – и в загубник сразу же пошел кислород! Оказывается, она своим телом дыхательный шланг придавила, но я-то этого не видел… Там еще много всякого было, лучше я тебе расскажу о той, первой, которая мой загубник присвоила. Через несколько дней явилась в УПО, в мой кабинет и спрашивает: «Меня из номера один пожарник вынес, свой противогаз отдал, уж не знаю, как он сам дышал, не можете меня с ним познакомить? Я солистка Московской филармонии, хочу лично поблагодарить». Посмотрел я на нее, чрезвычайно миловидная особа лет тридцати, был бы помоложе и холостой – не отказался бы от заслуженной награды. Повздыхал я про себя, посокрушался и говорю: «Вас, насколько я помню, спас майор Баулин, вот его домашний телефон, звоните, майор сейчас дома». Я-то знаю, что Петя три минуты назад от меня вышел и дома его никак не может быть, но зато дома Ксенечка, самая сердечная и отзывчивая из всех жен. Звонит, трубку, конечно, снимает Ксенечка, а голосок у нее звонкий, слышу каждое слово: «Его нет, а что вы хотели?.. Ах, артистка, увидеть и поблагодарить? А совесть у тебя есть – за чужими мужьями гоняться? Я тебе так его поблагодарю, что ты…» Петя, у тебя есть что добавить?
– Хорошо, что напомнил, Ваня, – Баулин расплылся в улыбке, – в долгу не останусь!
– Возвратишь как-нибудь, – благодушно сказал Головин. – На этом, однако, мои неприятности с КИПом не закончились. Уже потом, когда пятнадцатый начали тушить, оставил я на нем Баулина и со звеном пошел наверх. На один марш поднялся, чувствую, что задыхаюсь, посмотрел на манометр – почти на нуле, я без кислорода! Бежать вниз перезаряжать КИП – времени жалко, вышиб на лестничной клетке окно, отдышался и бегом к следующему окну, бац по нему – снова отдышался. И так, от окна к окну, добирался до верхних этажей…
Начиная с 13-го этажа цепочек уже стало две: по одну сторону лоджий поднимались Николай Клевцов и Юрий Кожухов, а по другую, отделенную от первой перегородками из стеклоблоков, начали вязать свою цепочку Володя Никулькин и старший сержант Рожков.
Когда порывы ветра усиливались, люди на штурмовках замирали; Кожухов-старший рассказывал, что, когда в такие моменты кто-нибудь из окон выбрасывал чемодан или саквояж, все на крыше цепенели: что падает, вещь или человек?
С 14-го этажа и выше лоджии были переполнены.
– Главным образом артисты, – вспоминал Николай. – Вскоре у них гастроли начинались, у одних в филармонии, у других в цирке и в театре, и кое-кто оказался в номерах, репетировали. Большинство успели выйти на лоджии.
– С циркачами было легко, – продолжал Юрий, – не хуже нас по штурмовкам лазали. С одним только толстяком-конферансье горя хлебнули, на штурмовку даже смотреть боялся, два бойца специально поднялись его на «кресле» спускать. Деньги еще совал, сукин сын! А вот клоун – помнишь, Коля? – оказался забавный: полез на штурмовку с сумкой через плечо, а там что-то звякает. Я ему: «Брось, равновесие потеряешь!» – а он: «Как у тебя язык поворачивается, это же шампанское для вас, для пожарных!» Так и спустился – с сумкой, отец говорил, что на крыше норовил угощать: «Пей, братва, из горла!» Хотя нет, ты его, Коля, не видел, ты в это время у артиста брал интервью.
И мне была рассказана история, о которой я до сих пор знала понаслышке и не очень в нее верила.
Кто-то из спасенных на 14-м вспомнил, что из третьего от лоджии номера слышались какие-то стуки, будто конопатили дверь. Хотя полковник приказал заниматься спасением только с лоджий, Николай решил, что это случай особый, включился в КИП, вошел в задымленный коридор и ощупью нашел третью дверь. В коридоре уже горели обои и ковровая дорожка, огонь вот-вот мог подойти, поэтому Николай не стал стучать, а взломал дверь. Несмотря на то что дверь действительно была законопачена всяким тряпьем, в номере оказалось полно дыма, и, натыкаясь в темноте на мебель, Николай стал искать человека ощупью – неблагодарная и не очень эффективная работа. И вдруг услышал голос… кто-то зовет… нет, напевает! Сосредоточившись, Николай услышал плеск воды и, уже не сомневаясь, пошел на звуки. В ванной кто-то был, из дверных щелей торчала простыня, – видно, этот «кто-то» твердо решил переждать пожар в номере.
Николай рванул дверь на себя, вошел, быстро ее захлопнул, чтобы не напустить дыма, услышал: «Привет входящему!» – и свет фонаря вырвал из тьмы сидящего в ванне атлетически сложенного мужчину. Николай сразу узнал известного артиста, портреты которого были на афишах.
– За автографом пришли? – дружелюбно спросил артист, фыркая и кашляя, – дым в ванную все-таки проник. – Тогда давайте свою ручку, – он встал и оказался в брюках, с которых ручьями потекла вода, – мой «паркер» остался на столе.
Николай даже поначалу растерялся – впервые увидел на пожаре погорельца, совершенно владеющего собой. Но поддерживать легкомысленный треп не было ни времени, ни желания.
– Где ваш костюм?
– Полагаю, вы на нем стоите, – беззаботно ответил артист. – Вас не будет шокировать, если он помят? Хорошо бы раздобыть утюг.
– Немедленно одевайтесь, – отрезал Николай. – Никого в номере больше нет?
– Увы, – натягивая пиджак на голое тело, вздохнул артист. – Она, прекрасная, моим мольбам не вняла, она, жестокая, ушла, не оглянувшись… Вам не понять меня, юноша, если вы никогда не терпели фиаско в любви. Учтите, с возрастом его вероятность катастрофически растет, не теряйте времени, юноша!