татировал Арбуз, не таким он мыслил себе свой юбилей. Боюсь, что у пожарных, когда они к нам вошли, создалось о нас весьма превратное представление, не так ли?
– Ну что вы, – улыбнулся Клевцов. – Вполне интеллигентное общество, очень приятно было познакомиться.
– Лучше бы при других обстоятельствах, но очень приятно, – вторил ему Юрий Кожухов. – Правда, Володя?
– Как будто на праздник пришли, – подтвердил Уленшпигель. – На маскарад. Женщины в тогах, как римские мадонны, мужики в рубахах и майках щеголяли. Только цветов, помню, не было.
Ковальчук засмеялся, выдернул Уленшпигеля из-за стола и легко поднял его на руки:
– Вот этот… входит в противогазе…
– Положь, где взял, – проворчал Уленшпигель. – Клюкву лучше подними.
– Представьте себе, – опуская Уленшпигеля, продолжил Ковальчук, – будто из колонны вдруг выходят три призрака, три черных инопланетянина, освещают нас фонарями, а мы смотрим на них, остолбенелые, догадываемся, кто это, и как грянем: «Ура! Да здравствуют пожарные!» И каждый норовит их обнять, хоть рукой дотронуться, убедиться, что не сон, – шутка ли, пожарные до нас добрались! Никогда еще не видел, чтобы люди так захлебывались радостью. Ведь если к нам есть вход, то должен быть и выход!
– До чего глубоко и здорово сказано, – восхитился Уленшпигель, – сразу видно, что ученый, кандидат наук. Только малость обидно: я-то думал, вы просто обрадовались с такими людьми, как мы, познакомиться, а у вас, оказывается, задняя мысль была – побыстрее на выход. А кто был тот крупный мужчина, который у товарища капитана Клевцова, а тогда лейтенанта, чуть руку не оторвал, требовал, чтоб его немедленно и с удобствами вывели?
– Не иначе как этот выступальщик Глебушкин, – догадался Сергей Антоныч.
– Он самый, – засмеялся Ковальчук. – Арбуз прикрикнул на него, чтобы не позорил, а Глебушкин как рявкнет в ответ: «Можете командовать у себя в кабинете!» А Арбуз: «Ай-ай-ай, вы же всего полтора часа назад мною восхищались!» И Анна Алексеевна: «Аркадий, пора бы тебе стать более осмотрительным в выборе друзей, не забудь, что ты уже стал совершеннолетним». Тут кто-то подбежал и стал уговаривать пожарных выпить, а Володя Никулькин – это теперь мы знаем, кто ты такой! – очень вежливо сказал: «Что вы, товарищ, я сегодня в газете читал, что алкоголь вреден для здоровья». Потом он нам стал рассказывать всякие веселые байки, но нам уже было не до них, хотелось скорее спуститься…
– Володя вам зубы заговаривал, – пояснил Кожухов. – По штурмовкам мы вас спускать не могли, для этого бы несколько часов потребовалось, а вести вниз без противогазов – опасно, внутренние лестницы были еще задымлены. Вот и пришлось тянуть время, пока наши снизу не подошли.
– И заключительная сцена, – торжественно сказал Ковальчук. – Стали мы спускаться вниз, первыми пострадавших вынесли – там на каком-то этаже что-то вроде медпункта было, а окна на маршах разбиты, перила перекручены, гарь, копоть… Спустились на крышу главного здания, там снег, ветер, мы бегом по крыше на правое крыло, где люк, полуголые, – кадры для документального кино! А уже внизу стали договариваться с пожарными, чтобы встретиться на будущей неделе, отметить, только наша встреча не состоялась, как-то не до этого было: хоронили товарищей…
– Мы тоже, – сказал Клевцов.
Заключительное слово автора
На этих скорбных словах Клевцова я хотел было поставить точку, но потом подумал, что не стоит кончать роман на трагической ноте. Лучше, подумал я, пусть Ольга расскажет, как она счастлива с Васей, Бубликом и Дедом, как удачно сложились судьбы друзей, тех, кто пережил Большой Пожар.
Но после долгих размышлений я пришел к выводу, что этот рассказ будет лишним. Ну, счастливы – и слава богу, пусть живут в свое удовольствие, читатель и сам уже догадался, что Ольга и Вася не случайно нашли друг друга.
К тому же, решил я, никто, кроме автора, не сумеет ответить на многие вопросы читателей. Например, на такие:
– А был ли на самом деле Большой Пожар?
– А имеют ли реальных прототипов люди, которые его тушили?
Прямо и недвусмысленно отвечу: да, был; да, имеют. Почти все случившееся в романе автором не выдумано, и если он не назвал настоящих фамилий и места действия, то причины тому – чисто литературные: строгая документальность повествования сковала бы автора, не позволила бы ему пофантазировать, объединить в одном персонаже нескольких, сместить в пространстве и времени иные события и судьбы.
Но в одном автор не позволил себе ни на йоту отклониться от действительно происшедших событий: все боевые действия по тушению Большого Пожара приведены с документальной точностью. Да и не только Большого – других пожаров тоже. Здесь и выдумывать ничего не пришлось: никакая авторская фантазия не могла поспорить с тем, что происходило в реальной жизни.
Было все: и танк на полигоне, идущий в атаку на огонь под разрывами снарядов, и Гулин, объявивший пожару номер пять, и «живая кариатида» Лавров, и Дед со всеми своими историями, и Нестеров-младший, поднимающий Ольгу с Бубликом на крышу, и общий любимец Уленшпигель, и Вета Юрочкина была, и «человек в тельняшке», и полководец Кожухов с его замечательной идеей, и вошедшая в учебники цепочка штурмовых лестниц, и массовый героизм пожарных при спасании людей из горящей гостиницы «Россия» – были спасены многие сотни человек.
Помню, меня сильнее всего поразило: подвиги одиночек – на фоне массового героизма пожарных, от высших офицеров до рядовых бойцов.
Перед огнем все равны.
Тот, кто в романе назван подполковником Чепуриным, говорил мне: «Молодых, даже еще не обстрелянных бойцов за боевки приходилось удерживать – рвались в огонь. Такого порыва не припомню, никто себя не жалел…»
А когда я спросил того, кого назвал полковником Кожуховым, какой свой час он считает «звездным», он без колебаний ответил: «Большой Пожар.– И пояснил почему: – На этом пожаре могло погибнуть значительно больше людей, но у нас – относительно мало, и причина в том, что мы резко сократили время локализации пожара. При аналогичных пожарах в высотных зданиях за рубежом пожарные, как правило, давили температуру, очаги пожара мощными струями снаружи, и лишь затем шли внутрь. С искренним уважением относясь к их работе, скажу все же, что мы избрали другую тактику: тушили и снаружи, и большими силами рвались внутрь, благодаря чему выиграли время и спасли многих оказавшихся в безнадежной ситуации людей. Но и рисковали, конечно, куда больше, вы же в курсе, что творилось в коридорах и на лестничных клетках. И снаружи тоже очень рисковали: маневрировали автолестницами с находящимися на них ствольщиками. И получилось, что риск оправдался».
Повторяю: все боевые действия – подлинные, и я жалею лишь о том, что о многих волнующих эпизодах не рассказал: одни не вмещались в рамки романа, другие же, при всем героизме пожарных, были слишком трагичны. А перегружать читателя кошмарами я считаю ничем не оправданным посягательством на его нервную систему: здесь, как ни в чем другом, нужно соблюдать чувство меры. Ведь травмы, наносимые огнем, ужасны: у меня до сих пор перед глазами двухлетний Саша – Бублик, который торопливо лепечет дяде врачу сказочку, чтобы тот сжалился, не сдирал бинты с обожженной спины.
И еще несколько слов на прощание.
Если помните, Ольга сказала, что будет пристрастна: людей, о которых пишешь, надо или уважать и любить, или не уважать и даже презирать. Конечно, всегда бывает какая-то середина, однако Ольгу она не интересовала: в экстремальной ситуации, когда Большой Пожар сорвал маски, моего летописца волновали только крайности.
Я тоже пристрастен – и потому, что разделяю воззрения Ольги, и потому, что с огромным уважением и любовью отношусь к людям самой опасной в мирное время профессии. Я хочу, чтобы читатель «Большого Пожара» знал: каждый день эти люди не щадят ни здоровья своего, ни жизни своей ради нас с вами! Мы все перед ними в долгу.
Питтак, один из семи древнегреческих мудрецов, говорил: «Дело умных – предвидеть беду, пока она не пришла, дело храбрых – управляться с бедой, когда она пришла».
Это – о пожарных: умных, храбрых и очень скромных людях.
1986
Старые друзья
Дорогим братьям – Роберту и Эдуарду
Разрешите представиться
Сегодня, 9 Мая, надел старую гимнастерку, нацепил медали, выпятил дугой грудь, отправился на Крымскую набережную и никого из полка не нашел. Вася и Птичка – в заграничных командировках (вообще-то, она Рая, но сызмальства для нас – Птичка), Костя-капитан – на праздничной вахте охраняет порядок и наш с вами покой, Володька-Бармалей приехать не смог – дела не отпустили, Серега Грачев куда-то исчез, а у шашлычной, где в Победу обычно собираются братья-славяне, не было ни транспаранта с полком и дивизией, ни славян. Вспомнилось «перебиты-поломаны крылья», убираемся понемножку из этого мира «в шар земной», как замечательно сочинил поэт-танкист Сергей Орлов. Скоро наши внуки будут здесь встречаться, если другого и более интересного дела не найдут, чем предков вспоминать. Но пока что довольно значительная масса ветеранов еще топает по Крымской набережной, сплошной звон от наград и особенно значков (в детство впадаем – значки до пупа!), все вокруг обнимаются, целуются, из одних песок сыплется, другие орлов-гвардейцев изображают, старушки – боевые подружки с глазами на мокром месте… Хуже нет, чем в такой праздник остаться без своих, шастал одинокий и никому особенно не нужный, кроме как двум мальцам, торжественно вручившим мне цветы… Накаркал! Лыкова Захара увидел, черт бы его побрал! Нужно ведь такое, в Победу – и одного-единственного Лыкова встретить… Словом, пошастал, пообнимался с кем-то, пожал чьи-то руки, вернулся домой и Минуту Молчания просидел перед телевизором один. Соседи стучались, но видеть никого не хотелось, выпил малость, когда зазвучали колокола рахманинского Второго концерта (вот уж действительно нечеловеческая музыка!), и, как всегда, стал вспоминать Андрюшку, не внука, а его деда, родного моего братишку. Моим же внук Андрейка стал по праву наследования, поскольку…