– Бион.
– Чего?
– Философ Бион придумал. Но у вас в юридическом древних греков не проходили.
– Ты у меня еще попляшешь! – уходя, пригрозил Лыков.
– Плагиат! – прокричал я вослед. – Это подпоручик Дуб Швейку обещал!
Тьфу! Начался вечер плохо, а продолжился еще хуже: Антонина перехватила Андрейку. Опоздал на пять минут, старый дурень, нашел на кого время тратить! Ладно, заберу шкета завтра в восемь утра, когда Тоня со Степаном уедут на работу.
Злой на Лыкова, Антонину и самого себя, поплелся домой. Читаю я, как вы знаете, ночью, телевизор не люблю за отсутствие выбора (бери, что дают, – как в нашем универсаме), чем заняться? Медведев! Вот бы кого заполучить на вечерок. Что-то нехорошо ковыляет, через шаг отдыхает…
– Кузьмич, мне Птичка банку настоящего цейлонского чаю привезла. Соблазнил?
– Лифта у тебя нет, что-то я сегодня не в форме.
– А я не лифт? Холодильники соседям втаскиваю.
– Ну, раз поможешь, пошли, соблазнил.
Поднялись. Пока я хлопотал над чаем, Кузьмич молча сидел, понурясь, с протезом до бедра так и не примирился. Люблю я его и сердечно уважаю, это не для красного словца: таких, которых люблю и сердечно уважаю, у меня раз-два и обчелся. Герой он был из героев, сегодня я его на второй этаж тащил, а он на себе – двадцать восемь «языков» из вражеского тыла. Но дело не только в этом. Вот Лыков, например, прикрепил юбилейную «Отечественную войну» II степени к пиджаку и всем под нос сует, а Кузьмич свою «Звезду» надевает дважды в году, на двадцать третье февраля и Девятое мая. Я, между нами, не слишком почтительно отношусь к тем, кто даже в прачечную шастает с колодками на пиджаке; у меня своя примета: такие, скорее всего, были на фронте вояками заурядными, и боевых заслуг у них – кот наплакал. В праздник, конечно, дело другое, можно позволить и себе, и другим напомнить.
За чаем рассказал про встречу с Лыковым. Медведев покачал головой:
– Не одобряю. Зря лезешь на рожон, человек он опасный.
– Был, зубы у него теперь вырваны, не те времена.
– Опасными люди бывают во все времена, – возразил Медведев. – Помочь человеку трудно, а свинью подложить – запросто. Одному шепнул, другому, слушок пустил, анонимку…
– Неужели, Кузьмич, и ты его боишься? Ты, Герой…
– Не боюсь – опасаюсь. Ты знаешь, что после войны он лет десять служил в органах? Гласность, конечно, хорошо, но органы были, есть и будут.
– А он говорил – юристом.
– В органах, точно. Перед ним сам Алексей Фомич навытяжку стоял.
– За какие грехи?
– Был бы человек, а грех найдется, – уклончиво ответил Медведев. – Хорош чаек! Вернемся к Лыкову – опасный. Могу сослаться на себя: помнишь историю с Девятаевым?
Эту историю я помнил хорошо. Как-то мы беседовали о войне, и Медведев сказал, что в перечень героев из героев он наряду с майором Гавриловым из Брестской крепости, разведчиком Кузнецовым из отряда своего однофамильца – Медведева и двумя-тремя другими обязательно включил бы пленного летчика Девятаева, который под огнем угнал с фашистского аэродрома самолет. За этот исключительный подвиг Девятаев был удостоен десяти, кажется, лет лесоповала как предатель и изменник Родины. Случайно узнав об этом, Медведев из госпиталя написал письмо Сталину; ответа, конечно, не получил, что неудивительно, а удивительно другое: какая-то шестеренка в бериевском механизме не сработала и вступившийся за изменника полковник в отставке остался безнаказанным.
– Помню.
– Тогда слушай дальше. Когда выписался из госпиталя и еще на костылях ходил, встретил Лыкова: привет, как здоровье и прочее. А потом глаза сощурил, пенсне снял и протер – он тогда, если помнишь, пенсне носил, подражал шефу – и по-дружески так, с улыбочкой: «Политически вредные, незрелые письма пишете, Иван Кузьмич, оч-чень не советую, оч-чень!» Я хотел его послать подальше, но сдержался и, наверное, правильно сделал, кое-что до нас и тогда доходило… Ладно, пес с ним, сейчас он мне в совете полезен, и очень существенно. Но то, что сказал тебе, – запомни, на рожон не лезь, не подкидывай Лыкову материала.
– О чем?
– Ты, я слышал от участкового, врезал кому-то – вот Лыкову и материальчик; не на одном, так на другом подловит, кто из нас без греха… Уверен, уже на ближайшем собрании облает, готовься.
– А его только первая группа поддержит.
– Какая первая? – не понял Медведев.
– А я наших ветеранов делю на три основные группы. Первая – твердолобые мастодонты, благополучные, они о генералиссимусе или хорошо, или ничего. Вторая – люди мыслящие плюс те, кого он послал лес валить да каналы рыть; а третьи – в идейном, как говорят, вакууме, толкуют в основном о пенсиях, льготах и безобразиях в торговле водкой.
– Похоже, – подумав, согласился Медведев. – Хотя и там, и здесь имеются люди вполне порядочные.
– Иван Кузьмич, дорогой,– сказал я,– а кто в наше время порядочный? Никому подлости не сделал, никого на службе не подсидел, упавшего не добивал, жену друга не соблазнял – порядочный! Смешно! А ведь и таких не много найдется, слишком долго жили-были во лжи и фальши, научились врать, воровать и, не стыдясь, друг другу в глаза смотреть… Знаем, что вор, жулик, дачу и машину неизвестно за какие деньги купил,– а руку подаем… В Древнем Риме жил и мыслил философ Сенека, тот самый, который на свою голову воспитал кровавого Нерона. А вокруг каждого диктатора – это закон, Кузьмич!– как грибы вырастают подонки, доносчики, предатели и просто сволочи, без совести и чести. И Сенека написал о своем времени: «Что были пороки, то стали нравы». Точно и умно! Можешь себе представить, чтобы Пушкин или Чехов за царя-батюшку стихи-рассказы писали и требовали дать ему литературную премию, как это было при почти что великом Брежневе? Или чтобы Толстой и Достоевский, не прочитав книгу собрата-писателя, требовали за эту книгу изгнать его из своих рядов? Главное – не прочитав, а только из стремления угодить властям, показать свою преданность. А наши – дружно изгнали, а сегодня не моргнув глазом столь же дружно восторгаются и самим Пастернаком, и «Доктором Живаго». Да мы смысл слова «порядочность» забыли! Величайший и гениальный не только миллионы людей погубил, он и живым души растлил-испохабил, для него честь и совесть были крамолой, с корнем их, с корнем!
– Ну ты даешь, – Медведев покачал головой, – меня, надеюсь, ты в мастодонты не записал, но и при Сталине было немало хорошего. Не все доносили, не все добивали и предавали. Вспомни фронтовых товарищей и не оскорбляй их своим обобщением, не посягай на святое, Антоныч.
– Извини, Кузьмич, может, и переборщил, – согласился я. – На святое не посягаю, фронтовых товарищей чту и Пелагей Федора Абрамова, что вместо трактора в плуг впрягались, и всех тех, кто страну спасал. Было и при Сталине хорошее, не всех он растлил, не всех рабами сделал, не все сапоги ему лизали.
– В том-то и дело, если б все – то хоть пулю в лоб… Ладно, хватит о том, и так сердце щемит. И, рядовой Аникин, считай, что приказ: с Алексеем Фомичом на сию щепетильную тему помалкивай, его не переубедишь. А уж кто порядочней! Нет, Гриша, все-таки порядочные люди были и остались. Хотя согласен, в те времена гражданское мужество было явлением куда более редким, чем военное…
– Тоже закон, товарищ полковник! Делать доброе дело, когда это безопасно, может всякий, а вот когда это опасно… Читал, как Петр Леонидович Капица пытался посаженных физиков спасать? Или, к примеру, твое письмо…
Медведев поморщился.
– Ладно, вот тебе более свежий пример, Мишка-пушкинист рассказывал, только не ручался, быль или легенда… Я собирался тебе пересказать, когда мы деньги на памятник Василию Теркину переводили, но обстановка была не та. История такая. У Твардовского созревал юбилей, друзья шутили, что пора сверлить дырочку для «Золотой Звезды», а как раз в это время Александр Трифоныч воевал с властями за одного несправедливо осужденного, фамилию забыл: письма писал, пробивался к большому начальству и прочее. А ведь членом ЦК был. Конечно, за такое поведение вообще можно было юбилей зажать, но все-таки великий народный поэт, не очень удобно зажимать – дали орден. И вот, вручая Твардовскому этот орден, вручавший, не помню кто, сказал: «Сам виноват, что только орден, не ввязался бы в историю с этим, получил бы Героя». И Твардовский с ходу ответил: «Первый раз в жизни слышу, чтобы Героя давали за трусость». Быль, небыль, а как сказано, а?
– Хорошо сказано, – кивнул Медведев, – так бы и Василий Теркин ответил… Гриша, а твой приятель, Василий Трофимов, давно не объявлялся?
– А мы с ним сегодня Птичку встречали.
– Хорошо бы его послушать, во многом не могу разобраться.
– Думаешь, он сам разобрался? Информации, фактов у него много, но знать больше – вовсе не значит знать глубже. Все хором подхватили: «Перестройка! Ускорение!» – а никто толком не понимает, как перестраиваться и что ускорять. Вася, к примеру, но это между нами, считает, что не ускорять, а замедлять следует, не надрываться для мифического будущего, а на сегодняшний народ качественно работать, спокойно и без надрыва. Но честно признался, что наверху свое мнение не высказывает, не то в два счета вылетит на заслуженную персональную пенсию.
– Так не собирается Трофимов объявиться?
– Со временем у него паршиво, не обещает. Да у тебя самого нынешние генералы армии на фронте приятелями были.
– И даже один маршал. Не встречаемся, открытками на праздники обмениваемся.
– Иван Кузьмич, за Победу ведь мы с тобой не выпили, а у меня в заначке четвертинка.
– Что же, доставай, если не жалко.
Мы выпили за Победу, потом, не чокаясь, за Андрюшкину светлую память. Вообще-то, мне пить вредно, разнюнюсь и становлюсь слезливым, так что спасибо партии и правительству, что с водкой трудности и четвертинка была одна-единственная. Поделился я этой мыслью с Медведевым, обнаружил, что мы единомышленники, и вспомнил, что в кладовке лежит история о том, как Андрюшка поставил неслыханный рекорд. Медведев согласился послушать, и я достал папку.