Про Никиту забавные истории рассказывал нам Костя, полгода прослуживший в его охране (выгнали за взвизгиванья, сочли неприличными). В отличие от Сталина, который, будучи богом, народу не показывался (разве что на демонстрациях), Никита Хрущев охотно общался с рядовым лицом и немало увидел своими глазами. Когда становилось известно, куда он направляется, местное начальство назначало передового труженика, у которого высокий гость сможет выпить чарку и похлебать щей. К дому труженика прокладывалась дорога, сам дом срочно ремонтировали, вместо разнокалиберной мебели и топором сколоченных табуреток втаскивался дорогой гарнитур, хрусталь и фарфор, а в хлев, куда Никита, как бывший пастух, обязательно заходил, загоняли пышущих здоровьем свиней, – словом, как обычно у нас на Руси принято. А когда Хрущев, удовлетворенный высоким уровнем жизни рядовых сельских тружеников, отбывал восвояси, все это богатство изымалось. И вот один прехитрый мужичонка, на которого пал выбор, от пуза накормил Никиту Сергеича пельменями и напоил, а когда приехали машины за мебелью и свиньями, показал фигу. Уперся – и ни в какую, не отдам! А будете, говорит, изымать насильно, отпишу товарищу Хрущеву всю правду о местных руководящих подхалимах и очковтирателях. Пытались его припугнуть, орали и стыдили, а потом прикинули прибыли и убытки, плюнули и оставили ловкого мужика в покое. По Костиным сведениям, Никита об этом случае все-таки узнал и хохотал до упаду.
– Валерий Иваныч вас не примет, – до чрезвычайности сухо сказала молоденькая, хорошенькая и очень строгая секретарша. – Можете записаться на прием… сию минутку… через две недели, в четверг, на три тридцать.
– А сейчас ему некогда? – простодушно спросил я.
– Я же вам сказала! Через час у него венгерская делегация.
– О-о! Тогда другое дело. Готовится, да?
– Да.
– Ну, не беда. – Я сел за столик с газетами, вытащил термос и бутерброды. – Я, знаете ли, пенсионер, времени вагон, подожду. Перекусим, красавица?
– Гражданин!
– Тысяча извинений, забыл представиться! Аникин Григорий Антоныч, или, для вас, запросто – Гриша. Вам с бужениной или с полукопченой? Ко Дню Победы икра в заказе была, так внук схрямкал, Андрейка. А вы какую икру больше любите, черную или красную?
– Григорий Антонович, вы мешаете мне работать. И время у себя зря отнимаете.
– Пустяки, – благодушно сказал я, – время не кошелек, его не жалко. Рассказать вам, как я однажды потерял кошелек? Шесть сорок коту под хвост! А может, украли, выпивши был. Так какой бутерброд хотите?
– Я хочу, чтобы вы оставили меня в покое!
– Я-то – пожалуйста, оставлю, но молодые люди – не ручаюсь, уж очень вы хороши собой. Раньше говорили: писаная красавица. Жаль, что сидите, хотелось бы увидеть вашу походку. В женщине, скажу вам, походка – первое дело, недаром Тит – ну, помните, конечно, старший сыночек Веспасиана Флавия – влюбился в походку принцессы Береники. А есенинская возлюбленная, которая «величавой походкой всколыхнула мне душу до дна»? Сделайте величайшее одолжение – пройдитесь.
Девица высокомерно хмыкнула, но с некоторым доброжелательством:
– Не слишком ли многого вы просите?
– Об остальном буду просить вас потом, когда увижу походку.
Девица насмешливо расхохоталась:
– Ваш возраст и внешность…
– При чем здесь возраст и внешность? – перебил я. – Когда мы узнаем друг друга поближе, а я надеюсь, что это не за горами… вы не заняты сегодня вечером?
– А вы, оказывается, нахал!
– Возражаю! Нельзя мужчину обзывать нахалом за то, что его с непреодолимой силой влечет к молодой прекрасной женщине. Это жестоко, несправедливо и эгоистично. Вы ошибаетесь, если думаете, что ваша красота принадлежит вам лично, она – общенародное достояние! Пусть вашу руку получит – или уже получил – лишь один счастливчик, но любоваться вами имеет право каждый, как имеет право каждый любоваться Казбеком, морем и березовой рощей, ибо человек нуждается в красоте ничуть не меньше, чем в пище. – Я налил в крышку термоса чай, куснул бутерброд. – Извините великодушно, проголодался. Когда я смотрю на вас, у меня почему-то пробуждается…
– Чувство голода? – ухмыльнулась секретарша. – Вы старый демагог, рассказывайте свои байки кому-нибудь другому.
– Обижаете, – горестно сказал я. – Меня, знаете ли, обижать нельзя, я контуженый; если что, вызовите, пожалуйста, врача для укола. Продолжу о чувствах…
– Боже мой, – простонала девица, – ну что вам надо?
– Во-первых, – с придыханием поведал я, – разрешения досыта вами любоваться. Во-вторых, на десять минут к Валерию Ивановичу.
– Это невозможно!
– Ну, на пять.
– Я вам русским языком…
– Хорошо, юная богиня, так и быть, на четыре минуты; как войду – засеките время, и если ровно через четыре минуты…
– От вас можно сойти с ума!
– От вас я уже сошел, и если вечером вы свободны…
Секретарша порывисто встала и столь быстро прошмыгнула в кабинет, что я не успел оценить ее походку.
– Можете войти, но не больше чем на три минуты!
– Богиня, разрешите ручку!
– Перебьетесь!
Скорбно разведя руками и внутренне ликуя, я вошел в кабинет. Валерий Иваныч, как сейчас принято, с приветливой улыбкой поднялся, двинулся навстречу и вполне демократично пожал мне руку. Глаза его, однако, не улыбались, а пытливо всматривались, силясь разгадать, зачем явилось к нему это, как наверняка было доложено, назойливое пугало.
– Хорошая картина, – похвалил я, указывая на стену, – «Ходоки у Ленина». Помню, бывал у Вешнякова, у него на этом месте висели сначала Брежнев, а потом Андропов и Черненко. Владимир Ильич надежнее, он вечен! Приятно, что наш исполком идет в авангарде перестройки, правда, Валерий Иваныч?
– Садитесь, – предложил зампред. – С удовольствием бы с вами побеседовал, но – гости! Коллеги из Будапешта.
– Секретарша у вас симпатичная. Нимфа!
Зампред не моргнул глазом, но по едва уловимому движению мускулов лица я понял, что мое мнение он разделяет.
– Итак, что вас привело?
– Честно говоря, дело у меня пустяковое, просто хотелось поближе познакомиться, поговорить по душам.
– Что-нибудь с квартирой?
– Да нет, квартира у меня отличная.
– Пенсия?
– Такой и вам желаю, сплошные льготы!
– Тогда на что жалуетесь?
Я задумчиво поскреб пальцем лоб:
– Да разве что на погоду, Валерий Иваныч, слишком резкий перепад температур, сосуды, раны… Космос, как по-вашему? Лично меня до крайности заботит озонная дыра в Антарктиде. Я по натуре человек любознательный, много читаю, и хотя мнения ученых по поводу озонной дыры расходятся…
– К делу, Григорий Антоныч, к делу!
– Эх, Валерий Иваныч, разве у нас дела? Суета сует, Валерий Иваныч. По сравнению с такими глобальными проблемами, как космос, разоружение, экология, перестройка…
Зампред подчеркнуто внимательно всмотрелся в часы, – как сказано у одного хорошего писателя, «намекнул дубиной по голове».
– Но все-таки по какому поводу…
– Да просто познакомиться!
– Что же, – натянуто улыбнулся, – считайте, что познакомились.
– Вот и хорошо. – Я встал, протянул руку, и мы вновь обменялись рукопожатием. – Вопрос у меня пустяковый, минутное дело, нам и венгерские друзья не помешают. Даже наоборот! Пусть увидят, как заместитель председателя исполкома за считаные секунды решает вопросы! Обмен опытом, так сказать, все журналисты подхватят, даже программа «Время». А пока товарищи венгры еще не пришли, я коротко и сжато, за каких-нибудь полчаса…
Впервые зампред по-настоящему встревожился:
– Вы говорили о минутном деле!
– Вообще-то, оно минутное, – подтвердил я, – но мне кажется, что и товарищам венграм интересно будет услы…
– Излагайте, и сжато, – нервно предложил зампред.
– Излагать умею, а вот сжато не научился, – признался я. – Это наша всеобщая беда: болтливость, слишком много повторов, лишних слов. Иной раз слушаешь по телевизору доклад или читаешь газету и невольно думаешь: разучились мы коротко и сжато излагать мысли, не умеем экономить свое и чужое время! Ладно, раз уж вы торопитесь… Следующий раз поговорим досыта, я живу здесь недалеко, времени вагон, буду вас навещать хоть каждый день. Как собеседник вы мне понравились, широко мыслите. Вы Монтеня читали?
– Григорий Антоныч, – взмолился зампред, – излагайте, и как можно короче!
– Про Монтеня? У него…
– К делу, к делу!
Кажется, разогрет он хорошо, можно приступать. И я действительно коротко и сжато изложил суть Мишкиного дела. Зампред по ходу моего рассказа что-то записывал, кивнул:
– А почему ко мне пришли вы, а не ваш друг?
– А вы бы его обворожили улыбками, обещаниями и выставили, как это сделал Худяков. Со мной же, как вы небось догадались, такие штуки не пройдут. Честно ответил?
– Честно. – Зампред нажал кнопку переговорного устройства. – Соедините с Худяковым… Две недели назад у вас был Гурин с Беломорской – по поводу освобождающейся третьей комнаты… Ну? Почему не приняли документы?.. A-а, тот самый учитель… Хотите быть роялистом больше, чем сам король?.. Нет, отвечайте прямо: почему не приняли? Право на дополнительную площадь у его семьи имеется?.. А сын, доктор наук?.. Старые замашки, товарищ Худяков, не в ту сторону перестраиваетесь!.. Да, вызывайте Гурина и готовьте документы на ближайшую депутатскую комиссию. И учтите, без волокиты!
Зампред положил трубку.
– Разговор слышали, Григорий Антоныч?
– Слышал и одобряю.
– Тогда и у меня просьба: вашу руку – и до свиданья, с коллегами я все-таки хочу поговорить без вас.
– Тогда до завтра, что ли?
– Как до завтра? – опешил зампред.
– Проверить надо, как выполняются указания.
– Позвоните, вот номер.
– А красавица соединит?
– Соединит, я скажу.
Из автомата я позвонил Мишке, велел ему, задрав штаны, бежать с документами к Худякову и держать себя нагло. После чего, по-молодому взбрыкивая и трубя про себя: «Помирать нам рановато», поспешил к Птичке.