В квартире было прибрано, Наташа мыла на кухне посуду, и я, присев у Птичкиной постели, начал рассказывать, как валял ваньку в исполкоме. Начал – и остановился: Птичка молча смотрела на меня, кивала, но явно не слушала; как говорят в таких случаях, мысли ее были далеко.
– Гриша, – с усилием сказала она, – об исполкоме потом. У меня был Алексей Фомич… То, что говорил Медведев… Словом, это правда: и навытяжку Алексей Фомич стоял, и погоны с него Лыков грозился сорвать за заступничество… и Андрюшку допрашивал Лыков.
Захар Лыков
Когда Господь Бог сверкнет напоследок зелеными глазами и предъявит роду людскому свой счет, на Птичку Он сделает здоровую скидку.
Теоретически Монтень подковал меня неплохо, и я усвоил, что во гневе никаких серьезных дел затевать нельзя. Но то теоретически, а вчера вечером, переполненный недобрыми чувствами, я рванулся было к Лыкову, и если бы не Птичка, которая допрыгала до двери и застыла на пороге, как распятая мадонна, вполне могло случиться, что нахулиганил бы я с непредсказуемыми последствиями. Задержала меня Птичка, утихомирила, а наутро, трезво обсудив со мной предстоящий разговор, благословила, и я потопал к Лыкову. Почему сразу к Лыкову, а не к Алексею Фомичу? А потому, что его Птичка велела не беспокоить: никаких новых подробностей он не добавит, поскольку вся тогдашняя беседа с Лыковым продолжалась не больше минуты, и от одного воспоминания об этой унизительной минуте старика трясло, нельзя больше подвергать его подобным испытаниям, может и не выдержать.
Прежде чем открыть дверь, Лыков долго разглядывал меня в глазок, прикидывая, наверное, с какими намерениями явился к нему этот не слишком доброжелательно настроенный человек. Удовлетворившись безмятежным выражением моего лица, Лыков загремел цепочками и затворами и, не приглашая пройти, спросил глазами: «Ну, какого дьявола?» Я же, наоборот, сердечнейше ухватил и пожал ему руку и, плевать на приглашение, прошествовал из коридора в гостиную, где уселся в удобнейшее кожаное кресло. До крайности недовольный моим вторжением, Лыков пошел следом и в упор спросил:
– Чего надо? Ишь, расселся!
– Хорошее кресло, – похвалил я, – будто утопаешь в роскоши. У Алексея Фомича такого нет, хотя мог бы, как некоторые, вывезти из Германии. Так ни хрена он и не вывез, кроме осколков… Не квартира у тебя, а музей, по полтиннику за вход брать можешь!
У Лыкова я как почтальон раза два-три бывал в прихожей и на кухне, дальше он меня не пускал, и меня поразило несоответствие между хозяином квартиры и ее обстановкой. Несмотря на высшее образование, Лыков в общем и целом был обыкновенный лапоть, ни ума, ни культуры институт ему не прибавил. И выглядел он на фоне своей квартиры не хозяином, а задрипанным полотером, который сейчас надраит паркет, получит червонец и, матерясь, пойдет пить водку. Лыков и настоящий антиквариат, это при его-то бывшей майорской зарплате! Знаете, бывают в жизни такие несоответствия, которые бросаются в глаза: мне, к примеру, всегда было смешно смотреть на Никиту Сергеича в шляпе – ему куда больше шло простое кепи; или обратный пример: элегантно одетая, в мехах пожилая дама, а на пальце дешевенькое обручальное колечко – вызывает уважение, так и представляешь себе, что лет тридцать пять, сорок назад молодой муж ночами вагоны разгружал, собирая рубли вот на это колечко, и нелегкая поначалу семейная жизнь перешла в долголетнюю и счастливую. Будь то, скажем, квартира Васи Трофимова или Алексея Фомича, никакого несоответствия бы не было, поскольку и тот и другой имели возможность приобрести и резную старинную мебель, и тончайший фарфор, и картины старых мастеров, и золоченую люстру – будто из княжеского особняка, и целый шкаф не нынешних книг в кожаных переплетах. Хотя нет, вряд ли замминистра и генерал имели бы такую возможность, никакой зарплаты на такую роскошь не хватит. А Лыкову, видать, хватило.
– Небось восемнадцатый или девятнадцатый век, – с уважением сказал я, осматривая дам и кавалеров на стенах. – А это, случаем, не Айвазовский?
Низенький и мордатый Лыков впился в меня белесыми свиными глазками:
– Говори, чего надо, и мотай!
– Айвазовский, – заверил я самого себя. – Не по наследству получил от автора? Тьфу, что я говорю, твои родичи, кажись, по лаптям работали.
– Какого черта…
– В таком случае возникает вопрос, – продолжал я, – а каким образом у тебя оказались картины и все прочее?
Лыков распахнул двери:
– Топай отсюда, пока участкового не вызвал!
– Только не Лещенко, – испугался я, – лучше Костю Варюшкина!
– С чем пришел? – сдавленно спросил Лыков.
– Ладно, ответь на вопрос, и тогда, может, уйду: откуда у тебя, отставного майора юстиции, такие маршальские богатства? И зачем? В картинах ты ни хрена не понимаешь, книг не читаешь, разве что ночью под одеялом «Краткий курс».
– Уходи добром, – свинячьи глазки сузились до щелочек, – не о чем нам с тобой говорить.
– Ошибаешься, – сказал я, – мы с тобой полсотни с гаком лет не разговаривали, не о чем было. Это раньше не о чем было разговаривать, только сейчас и начнем. И такой интересный разговор будет, что захочу уйти – за мои протезы цепляться будешь, подвывая: «Не уходи, побудь со мной еще минутку!»
– Хватит ваньку валять, чего надо, мотай, у меня свои дела.
– Понял! – ахнул я, хлопая себя по лбу. – Как сразу не догадался? Хоть Германию тебе грабануть не довелось, но ты ж в органах работал, а ваш брат имел законное право приобретать в спецмагазинах конфискованное имущество. Чье это все, не помнишь, не врачей-убийц? Или Николая Ивановича Вавилова, которого вы голодом уморили? Чувствуется, что принадлежало интеллигентному…
Лыков снял трубку и набрал номер:
– Ты, Полина? Лыков. Где твой муж? Скажи, потом домоется, быстренько ко мне, одна нога здесь, другая там.
– Петька Бычков? – обрадовался я. – Тоже школьный кореш, заслуженный охранник республики. Вот удача, такой свидетель нам и нужен! – Я вытащил из кармана сложенный вчетверо лист бумаги. – Донос он любопытный накатал – на тебя, между прочим.
– Какой донос? – Лыков изменился в лице, и очень сильно.
Теперь-то я понимаю, что с этой минуты он так и не пришел в себя.
– Обыкновенный, мало, что ли, ты их читал, когда их мешками к тебе таскали? Но об этом успеем, подождем Петьку. Как это у вас в органах называется? Очная ставка?
Лыков присел, закурил, исподлобья меня побуравил и снова набрал номер:
– Полина, пусть Петька сидит дома и ждет сигнала, все… Выкладывай, без шарад.
– «Раскалываться будем, гражданин Аникин, или в молчанку играть?» – Я коротко заржал. – Из вашего лексикона, где-то читал. Ты бы валокордина или чего-то в этом роде выпил: морда у тебя кровью налилась. Как поет мой Андрейка: «…И, как из арбуза, из вас брызнет сок!» Ради свидания с тобой к внуку не пошел, внука на Лыкова променял! Хоть оценишь? От тебя дождешься… Жмот ты, Захар, сигаретой не угостил, придется курить свои, «Филип Моррис». – Я закурил. – Других не употребляем, пенсия не позволяет.
Лыков с натугой усмехнулся, уселся поудобнее и стал меня изучать. Морда у него в самом деле сильно побагровела, и дышал он нехорошо, с хрипом, но взгляд был тяжелый, скверный – профессиональный, отработанный на допросах взгляд садиста. Так он, наверное, смотрел на Андрюшку, молодого, могучего, красивого, беспомощного в жерновах этой жуткой мельницы. Не дай бог зависеть от человека с таким взглядом. Раньше я этого не замечал, да и личина у Лыкова была другая – борец за чистый моральный облик, интересы ветеранов.
– Сказать, о чем ты думаешь, Захар? Эх, думаешь ты, было время, когда я из этого обрубка Гришки Аникина мог сделать лагерную пыль… И почему это я одну ветвь отрубил, а вторую оставил?
Лыков молчал. Ну и хрен с тобой, молчи, впитывай информацию, ничего для себя полезного и приятного ты из нее не извлечешь.
– Хорошие были времена, да прошли,– продолжал я.– «Те времена укромные, теперь почти былинные, когда срока огромные брели в этапы длинные…» Брели или плелись? Точно не помню… И люди какие! Берия, Абакумов, Меркулов, Кабулов – рыцари без страха и упрека, у каждого в кабинете портрет Дзержинского и умывальник, чтоб руки всегда были чистые. Сказочные времена! А сегодня что? Какому богу молиться? Перед кем глаза закатывать, священный восторг испытывать? Тоска, Захар. Ценным имуществом полным-полна коробочка, а власти нет… Хотя кое-какая осталась, недаром один умный человек сказал, что тебя не то чтобы боятся, но опасаются. Не молодежь, конечно, молодежи на вашего брата начхать – опасаются те, кто помнит. Уж очень хорошую память вы о себе оставили – тот, кто помнит, до смерти не забудет. Поэтому и опасаются. А вдруг гласность и перестройку прихлопнут? Тогда ведь ты снова понадобишься, бесценный опыт, все фамилии записаны, досье на дому!
Лыков молчал.
– Не понадобишься, – с уверенностью сказал я, – назад ходу нет. Михал Сергеича народ в обиду не даст. Знаю, не любишь ты его, Захар, даже ненавидишь, а что толку? Клыков-то у тебя нету, вырваны, вздыхай себе по генералиссимусу хоть двадцать четыре часа в сутки. Ха, как ты в своих выступлениях соловьем разливался: «Мы шли в бой за Родину, за Сталина!» Может, ты в трибунале и приговаривал за Сталина к вышке или штрафбату, а я в атаке такого ни разу не слышал. На танках видел – и за Родину, и за Сталина, а в атаке, Захар, «а-а-а!» ревели, а не стихи декламировали. Хотя какой-нибудь офицер мог и продекламировать, если знал, что особист за спиной стоит. Возвращаюсь к началу: не понадобишься, это твердо. И жить тебе, Захар, одними воспоминаниями о «праведных» делах своих… Вот интересно, какие сны тебе снятся? Мне, честно признаюсь, чаще всего рукопашные и танки, что на нас с Андрюшкой ползут. А тебе? Доносы, допросы, расстрелы? Неожиданная мысль: а почему, черт возьми, это бывших палачей должны опасаться, а не наоборот? Ведь вашего брата нынче стали за ушки на божий свет вытаскивать, то одного, то другого. Гестаповцы, эсэсовцы тоже приказы выполняли, почему же их вытаскивать, а вас, невинных овечек, к праздникам икрой баловать? Несправедливо, недалеко вы от них ушли. Я к тому, что не тебя, а ты должен опасаться и с лютой тревогой думать, не пришла ли твоя очередь отвечать. Вот, например, явился к тебе я, Григорий Аникин, и спрашиваю, почти что как бог у Каина: чт