тобы через несколько дней от души пожелать ему провалиться сквозь землю, ибо инструктор подсчитал, что тов. Кузьмичев В. А. задолжал партийной кассе одну тысячу триста три рубля, каковые обязан в кратчайший срок внести в оную. Когда супруга узнала… Ну, это я загибаю, ничего она не узнала, язык у Володьки не повернулся – Птичка всю сумму выложила…
Итак, с нашим приездом в сборе оказались все: Вася, Птичка, Костя, Володька, Мишка, Елизавета Львовна, Наташа, Серега и я.
Только они, кроме Сереги, были на нашем дне рождения в 1952-м. Сегодня отсутствовал лишь Андрюшка. И я зациклился на одном: не будет мне спокойной жизни, если не узнаю – почему.
К этому времени, после взорванной покойным Лыковым бомбы, я, считайте, пришел в себя, буду стараться излагать события, руководствуясь, как советовал Монтень, не столько эмоциями, сколько логикой, ну а если где-нибудь занесет – извините великодушно.
Любит страна заместителей министров! Дача казенная, за стеклом и гвоздями бегать не надобно, белье меняют, как в гостинице, а чтоб в жару Вася не потел в помещении, под кронами здоровенных сосен резными тумбами был врыт в землю монументальный стол из дубовых досок, за каким в былинную старину пировали князья с дружинами. На столе пыхтел настоящий медный самовар с брюхом, набитым шишками, и горой возвышались покрытые вышитым полотенцем пироги.
– Никита был прав, – возвестил Костя, всовывая в пасть очередной пирог. – Ба, с луком и яйцами!
– В чем прав? – спросила Птичка.
– А в том, что наше поколение будет жить при коммунизме, – догадался Мишка. – В лице отдельных его представителей.
– Плевать мне на дачу, лучше бы плохонькая, да своя, – отозвался Вася. – Выпрут на пенсию, одна надежда, что Костя будет пускать в свой курятник.
– Это мы читали, – ухмыльнулся Мишка. – Главная привилегия высокого начальства – работать по четырнадцать-шестнадцать часов в сутки.
– Хихикаешь, а так и есть на самом деле, – сказал Вася. – Кажется, впервые на дачу в субботу вырвался, а так – в лучшем случае на полдня в воскресенье. Из прежних привилегий машина пока что осталась, а икра только в ветеранских заказах и по блату.
– Алексей Фомич считает, что чем меньше ты будешь работать, тем лучше для потомков, – поведал я. – А то всю нефть и газ разбазаришь на сторону.
– А из какой муки Наташка пироги печь будет? – огрызнулся Вася. – А колготки для Птички? Компьютеры для Бармалея?
– А Черниченко, Стреляного, Шмелева читал? – поинтересовался Мишка. – Всю Европу хлебом-маслом кормили, а теперь себя не можем.
– Американцы о бизнесе, французы о любви, англичане о теннисе, а русские о политике, – вздохнула Птичка. – Может, сменим пластинку?
– Таких, как Мишка, мы в коммунизм не возьмем, – промычал Костя, жуя пирог. – Ему бы только нажираться по потребностям.
– А меня возьмешь? – спросил Серега.
– С твоей аморалкой? – возмутилась Наташа. – До сих пор «Шипром» пахнешь.
– Осмелела ихняя сестра, – скорбно сказал Серега. – Вот возьму за воздухопровод, подержу минуту-другую…
– Это за горло? – ужаснулась Елизавета Львовна.
– Еще кто кого возьмет, – успокоила ее Наташа.
– А моя судорога в Испании, – радостно припомнил Вася. – Тот случай, когда по одной путевке отдыхает целый коллектив.
– Вася… – с упреком сказала Елизавета Львовна. – У вас чудесная жена, умная, красивая…
Я не выдержал, заржал, взвизгнул и Костя.
– Елизавета Львовна, вы уж на нас, грешных, не обижайтесь, – виновато сказал я, – но в рай Васе не попасть ни по какому блату. А я к месту могу припомнить эпизод из Плутарха, привожу по памяти. Одного римлянина, который развелся с женой, друзья упрекали: «Разве она не хороша собой и у нее не красивый стан?» – и тому подобное. Римлянин их выслушал, показал на свой башмак и изрек: «Разве этот башмак не красив? Разве он плохо сшит? Но никто из вас не имеет ни малейшего представления о том, как ужасно он жмет мне ногу».
– От души надеюсь, что Вася относится к Гале по-иному, – сухо сказала Елизавета Львовна. – Хотя это жуткое словечко «моя судорога»…
– Разумеется, разумеется, – поспешил Вася, – все в полном порядке, Елизавета Львовна, обязуюсь поработать над лексиконом.
– Народ интересуется насчет поддачи, – пошептавшись с Серегой, вкрадчиво сказал Володька. – Раз уже суждено нарушать постановление, то лучше всего под пироги.
– Душой с народом, но до вечера воздержусь. – Вася развел руками. – Могут вызвать на ковер.
– Присоединяюсь к предыдущему оратору, – с сожалением сказал Костя и взвизгнул. – Вчера в парке Дружбы, в полночь… Дамы могут заткнуть уши! Влюбленная парочка за неимением жилплощади пристроилась в кустах, и в самый, можно сказать, деликатный момент девчонка дико заорала. Как выяснилось при составлении протокола, какой-то мерзавец подкрался по-пластунски и содрал с ее ног импортные босоножки. – Костя снова взвизгнул. – Не поймали, только статистику протоколом испортили.
– Кошмарные нравы. – Елизавета Львовна поежилась. – А вы, Костя, еще веселитесь.
– Это он сейчас, – вступился я за друга. – А тогда, поверьте, Елизавета Львовна, у Кости слезы градом, он, как и все работники органов, человек сентиментальный и жалостливый.
– Именно градом! – подхватил Костя, взвизгивая. – До сих пор не могу успокоиться.
– Гриша, помнишь, как ты подарил мне туфли-лодочки? – ударилась в лирику Птичка. – На двадцатилетие, первые в жизни…
– А чей, между прочим, день рождения? – не унимался Володька. – Может, Васин или Костин? Пусть основной вопрос философии, пить или не пить, решает именинник.
– Волюнтаризм, – определил я, – решает, как сказано в документах, народ. А что такое испокон веков у нас в России народ? Это наивысшие по номенклатуре товарищи, в данном случае замминистра товарищ Трофимов. А раз он демократическим путем решил, что вечером, значит быть по сему.
– Демагог ты, Квазиморда, и подхалим, – упрекнул Серега.
– Типичный подхалим, – подхватил Володька. – Причем отпетый.
– От подхалима слышу! – огрызнулся я. – Кто товарищу лично Брежневу в любви объяснялся? Ты, Бармалеюшка, ты.
– Военная хитрость, – разъяснил Володька. – Я, в отличие от вас всех, перестроился еще в период брежневщины, сусловщины и кирилленковщины. В то время как вы показывали фиги в кармане, я тщательно изучил слабые стороны монумента, возвестил на всю страну, что преданно и бескорыстно его обожаю, – и в результате наголову разбил Госплан, Госснаб и родное министерство.
По требованию публики Володька рассказал эту поучительную историю. Став директором, он решил осуществить свою давнюю мечту – реконструировать завод. Но для этого необходимо было новое оборудование, которое три упомянутые организации смутно пообещали поставить к двухтысячному году. Прикинув, что к этой юбилейной дате и он сам, и завод морально и физически превратятся в труху, Володька с помощью своей мозговой шпаны придумал довольно-таки наглый и неслыханный по своей хитроумности план. В то время было модно и идеологически выдержано рапортовать о достигнутых под мудрым руководством неслыханных успехах, и Володька от имени трудового коллектива послал дорогому и глубочайшим образом уважаемому письмо, каковым дал заверение удвоить выпуск продукции на имеющихся производственных площадях путем установки нового оборудования. По обычаю того времени, письмо было опубликовано в центральной печати вместе с ответом лично товарища Брежнева, который благодарил коллектив за ценную инициативу и выражал уверенность, что установка нового оборудования приведет к намеченной цели.
Остальное было делом техники. Этот бесценный ответ Володька распечатал, как листовку, в сотне экземпляров, каковые злодейски разбросал по кабинетам Госплана, Госснаба и родного министерства. Тамошние бюрократы взвыли, грозились оторвать Кузьмичеву голову и оставшуюся руку, но Володька, будто оглохнув, вместо объяснений спокойно, по-партийному зачитывал бюрократам мудрый ответ, и тем ничего не оставалось делать, как приказать директору Ново-Краматорского завода вне всякой очереди изготовить для бандита Кузьмичева новое оборудование, что и требовалось доказать.
– А вы говорите – застой! – весело закончил Володька свой рассказ. – Кстати, мой коллега в Ново-Краматорске выдал такую сентенцию: «В Америке, в штате Пенсильвания, имеется примерно такой же завод, как мой. И я подумал: что нужно сделать, чтобы разорить оба завода? Да поменять нас, директоров, местами! Я, как у нас принято, буду отбрыкиваться от заказов, а американец, как у них принято, загребать их своими лапами. И оба завода быстро пойдут ко дну!»
– Похоже. – Вася кивнул. – Однако бандюга ты первостатейный, ты ведь прекрасно понимал, что тебе досталось оборудование, которое должен был получить кто-то другой.
– Вот именно! – Володька приложил руку к сердцу. – Прямо-таки душа за него болела.
– А совесть? – негодующе спросила Птичка.
– Мучила, да еще как! – признался Володька. – Целых полчаса, именно такой отрезок времени меня крыл по междугородному телефону директор ограбленного предприятия. Что поделаешь, человек человеку волк, товарищ и брат.
– Действительно, разбойничья философия, – удивилась Елизавета Львовна. – Неужели все руководители нашей промышленности ее разделяют?
– Я первый не разделяю! – округлив глаза, поклялся Володька. – Меня попроси – последний станок отдам… если он никуда не годен. А если честно, Елизавета Львовна, то каждый завод ведет борьбу за выживание: боремся с планом, с поставщиками, потребителями, законностью. Мы как корова, попавшая в болото: одну ногу вытащим, другая увязает, другую вытащим… А когда тонешь, хватаешься за соломинку. Вот и пришлось воспользоваться добротой и полной некомпетентностью товарища Брежнева.
– Это точно, ему чихать было на то, что и какой завод получит, – благодушно сказал Вася, – лишь бы лишний раз свою фамилию в газете увидеть, а еще лучше – покрасоваться в телевизоре. Очень он это обожал. А вот Сталина, при всех его недостатках, перехитрить было трудно. Гитлер – этот перехитрил, а другого случая даже не припомню.