– Ты покушай, – заботливо прогудел Дед, – мы подождем.
– Нет, сначала расскажу… Утром в музее подходит ко мне одна дама, из тех, которые не знают ни одной строчки Пушкина, но зато напичканы сведениями о его интимной жизни и поклонниках Натальи Николаевны. И спрашивает доверительным полушепотом: «Говорят, вы пострадали на Большом Пожаре?» – «Да». – «Значит, вы тогда здесь были?» – «Иначе мне трудно было бы пострадать». – «Руки, да?» – «Да». – «Ах-ах, а это правда, что в тот жуткий день погибло двести человек?» Кажется, она была разочарована, когда я по возможности тактично ответила, что она…
– …разносчица сплетен? – подсказал Нилин.
– Я ответила чуточку мягче – положение обязывало. Итак, считайте этот короткий и маловыразительный диалог завязкой. Далее меня посетила неожиданная мысль. Я вспомнила, как вчера Дед привел домой Бублика с разбитым носом…
– Поцарапанным, – проворчал Бублик.
– Поправка принимается, – согласилась Ольга. – Свидетелями драки Бублика с Костей из третьего подъезда оказались три старушки, вот их показания: одна утверждала, что зачинщиком был Бублик, вторая обвиняла Костю, а третья заявила, что никакой драки не было, Бублик спустился во двор уже с разбитым носом.
– Поцарапанным, – сердито уточнил Бублик.
– Конечно поцарапанным, – спохватилась Ольга. – Таким образом, если даже о заурядной драке, которая случилась вчера, три свидетеля дают столь противоречивые показания, то можно ли объективно разобраться в том, что происходило много лет назад?
– А документы? – возразил Нилин. – Мемуары?
Ольга покачала головой:
– Их пишут те же люди, с их пристрастиями и собственным взглядом на вещи, зачастую довольно узким: взять хотя бы до крайности темную версию о приглашении варягов на Русь. Даже воспетый Пушкиным Пимен и тот судил царя Бориса на основе не слишком проверенных слухов; еще лучший пример – Ричард Третий, которого Шекспир на века ославил как чудовищного негодяя и который, как полагает сегодняшняя наука, вовсе таковым не был.
– Это горбатый король, которого Ульянов по телевизору играл? – поинтересовался Дед.
– Шекспир наделил его физическим недостатком для большей выразительности, – пояснила Ольга, – Ричард Третий, судя по его прижизненному портрету и воспоминаниям современников, был довольно приятным молодым человеком и вовсе неплохим королем – неудачливым, правда. Но все это от нас довольно далеко. Досадно другое: то, что мы, очевидцы, своими ушами слышим досужие вымыслы и пальцем о палец не ударяем, чтобы раз и навсегда установить истину. В данном случае у нас перед Пименом одно огромное преимущество: он, главным образом, слышал, а мы – видели. Правда, и задача перед нами куда более узкая.
– В каком данном случае? – не понял Рагозин, да и мы тоже. – Какая задача?
– Минутку, дай собраться с мыслями… – Ольга допила чай, пощелкала пальцами. – Новость слышали? У нас будет издаваться литературный альманах, не такой толстый, как столичные журналы, но зато свой, доморощенный! Уже готовят первый номер, главным редактором назначен наш Микулин. – Ольга прищурилась. – Помнишь, Вася? Ты познакомился с ним при не совсем обычных обстоятельствах.
Я кивнул. Обстоятельства и в самом деле были не из обычных: Микулин порывался выпрыгнуть в окно, а мы с Лешей ему доказывали, что свободное падение с восьмого этажа может вредно отразиться на здоровье. Леша облапил Микулина и нежно прижимал его к груди, а я слегка хлестал его по щекам – для снятия стресса, это медициной рекомендовано. Тогда, сразу после пожара, Микулин сердечно меня благодарил и даже трижды облобызал, но потом при встречах старался не узнавать: не очень-то приятно раскланиваться с человеком, который пусть во спасение, но все-таки набил тебе морду.
– К вечеру, ну буквально час назад, Микулин зашел в музей, – заметно волнуясь, продолжила Ольга. – Я думала, проконсультироваться, он работает над исторической повестью, но оказалось совсем другое. Сначала он спросил, как дела, я, между прочим, рассказала ему о глупых вопросах дамы, потом мы стали беседовать на эту тему, вспоминали другие нелепые слухи и сплетни, которые до сих пор, шесть лет спустя, распускают обыватели, и вдруг Микулин сделал мне совершенно неожиданное предложение! Он сказал, что сегодня на редколлегии… Словом, он предложил мне написать про Большой Пожар.
Не знаю, кто так первым его назвал, да это и не имеет значения. Один человек сказал, другой повторил, третий подхватил – и по городу пошло гулять: Большой Пожар. А ведь горело только одно здание! Ну, не совсем обычное здание, но все-таки одно-единственное. А запомнилось, и как! Наверное, потому, что, хотя за свои четыре века повидал наш город всякого, на памяти последних поколений более впечатляющего зрелища не оказалось. В войну немецкие самолеты до нашего города не долетали, опустошительных наводнений, землетрясений у нас не бывает, катастрофические пожары, когда город выгорал дотла, случались в те далекие времена, когда был он еще деревянным, а обычные, локальные пожары на горожан особого впечатления не производили – и видели те пожары немногие, и тушили их быстро. Другое дело Большой Пожар, который, как фейерверк в честь праздника, виден был с любой точки города. Потому и запомнился. Если в жизни каждого человека есть какая-то веха, от которой он ведет дальнейший отсчет времени, то почему бы такой вехе не быть и в жизни города? И у нас на улице запросто можно услышать: «Это когда было, до Большого Пожара?» – «Нет, месяца через два…»
Конечно, в документах, на разборах и в описании мы указывали точный адрес и официальное наименование здания – Дворец искусств, но между собой, вспоминая, так и говорили – Большой Пожар. Вкипело в память, в сердце. Уже потом, когда в наш гарнизон прибывали для прохождения службы видавшие виды ребята, они поначалу даже обижались: «Торфяные пожары по месяцу тушили, а у вас один дом горел, за несколько часов справились – подумаешь, пожар века!» Но через месяц-другой ребята обживались, вникали в суть и честно признавались: «Мы-то думали, всяк кулик свое болото хвалит… Ничего не скажешь – Большой Пожар!»
В нашей семье главный его знаток – Бублик. Правда, в тот день ему еще двух лет не исполнилось, но, во-первых, как говорит Дед, «лучше всего человек запоминает своей шкурой», а к Бублику это относится в полной мере, и, во-вторых, у него вообще потрясающая память. Живем мы неподалеку от УПО[3], дня не проходит, чтобы на чаек не заскочили приятели; чаек, бывает, растягивается до позднего вечера, мы сидим, вспоминаем, спорим, и вдруг из спальни доносится: «Дядя Коля не с шестнадцатого, а с четырнадцатого этажа ту тетю спас!» И хотя Дед тут же бежит ругаться и плотно прикрывает двери, для Бублика нет большего удовольствия, чем уличить нас в ошибке. А когда ему внушают, что это нехорошо – вмешиваться в разговор взрослых, – он резонно возражает: «А зачем вы говорите неправду?» Тут и сам Макаренко развел бы руками…
Если Бублик в свои восемь лет слывет знатоком спасательных операций, то о том, что происходило в самом здании до и в разгар боевых действий, лучше многих других знает Ольга. Может, кое-кому из этих других довелось повидать побольше ее, но видеть и знать – разные вещи. Иной видел много, а знает мало, а другому одной детали достаточно, чтобы уловить суть, – так ученые по чудом сохранившейся кости восстанавливают облик доисторического животного (из Ольгиного лексикона – она заместитель директора краеведческого музея по научной части).
Что же касается нас, то о Большом Пожаре мы тоже знаем не понаслышке. Несколько слов о нас.
Дед (так отец приказал себя величать после «выхлопа на пенсию»), в миру Василий Кузьмич Нестеров, прославился в пожарной охране сногсшибательной карьерой: за тридцать семь лет беспорочной службы вырос от рядового ствольщика до старшего сержанта. Это нашло свое отражение в одном первоапрельском капустнике, где про Деда было сказано: «Главный недостаток – склонен к карьеризму». Лет пятнадцать Дед прослужил командиром отделения газодымозащитников, а уж газодымозащитники, поверьте на слово, на пожаре в гамаках не отдыхают.
Про меня, своего единственного сына, Дед любит говорить, что я «рожден на каланче и воспитан в казарме». Словом, потомственный пожарный, который, опять же по Деду, «семь лет набивал себе голову всякой требухой» – имеется в виду учеба в пожарно-техническом училище и в нашей Высшей школе. Последние семь лет работаю в УПО оперативным дежурным по городу, звание – майор. Видывали на улицах красную «Волгу»? На ней мы, оперативная группа пожаротушения, и выезжаем в город на проверки и пожары – я, мой начальник штаба капитан Рагозин, начальник тыла капитан Нилин и связной, сержант Леша Рудаков.
С Димой и Славой мы одногодки (нам по тридцать два), вместе учились, женихались, спасали друг друга от огня и начальства – словом, друзья. Объединяет нас и то, что «на заре туманной юности» все трое мы бурно ухаживали за Ольгой, а досталась она другому, и то, что моя первая жена Ася, которая родила Бублика и умерла при родах, Димина двоюродная сестра. Кстати, Бублик – это потому, что первые слова, с которыми мой Саша обратился к миру, были «бу-бу-бу». «Эх ты, Бублик», – умилился Дед. Так и осталось.
Еще об одной кличке: нашу неразлучную троицу в УПО прозвали «пьедестал почета». Не потому, что мы слишком часто на нем оказываемся, – наоборот, полковник Кожухов и его зам Чепурин куда чаще нас ругают, чтоб не зазнавались, – а из-за нашей комплекции. Если я среднего роста и такого же сложения, то Дима высокий, белый и гладкий, а Слава – коротышка с круглым лицом, нелепыми пшеничными усами и плечами боксера-тяжеловеса.
Как раз в наше дежурство – а дежурим мы сутки, потом сменяемся – и случился Большой Пожар. Не забыть нам его! И потому, сколько сил стоило его потушить, и еще потому, что у Бублика на спине рубцы от ожогов размером с чайное блюдце, а у Ольги, как хирурги ни с