на карту – все.
Из рассказа Николая Лаврова на меня большое впечатление произвел вопрос Кожухова-старшего: кого спасать – академика или вахтера. Далеко не простой вопрос, да и ответом на него я не был удовлетворен. Ну, освободишь место в шлюпке для обоих, сам погибнешь, а справятся ли они со шлюпкой? Нет, на этот заковыристый вопрос ответ куда сложнее, если он вообще существует – с точки зрения человеческой этики. Другое дело – Полярный Закон: «Спасай товарища, если даже сам можешь при этом погибнуть. Помни, что жизнь его всегда дороже твоей» – вот с этим не поспоришь, тут все ясно.
А произвел впечатление тот вопрос потому, что передо мной возникла точно такая же дилемма: кого в первую очередь спасать, эту пару или другую? И я без всяких размышлений и колебаний сделал выбор, хотя никогда не забуду двух других лиц, умирать буду – не забуду… Но о выборе своем тоже никогда не пожалею.
Вот и попробуй отрешись от всего земного…
В нашу жизнь Ольга не вошла, а ворвалась, когда мы еще учились в восьмом классе.
Вдруг появилась новенькая – коротко остриженная, вызывающе гордая и дерзкая девчонка, которая, не тратя ни одной перемены на изучение обстановки, с ходу начала всеми командовать и за какую-то неделю прибрала класс к рукам – и мальчишек, и девчонок. Точно определив лидеров – Диму, Славу и меня, новенькая, буквально загипнотизировав класс, чрезвычайно быстро, так, что мы не успели опомниться, сбросила нас с пьедестала. Ее насмешки были остроумнее наших, суждения свободнее и оригинальнее, познания неожиданно широкие – она уже прочитала такие книги, о которых мы и не слыхивали; к тому же она превосходно плавала и бегала стометровку, разгромила лучших школьных шахматистов и была не то что красива – красота пришла к ней потом, но, как говорилось, «смотрелась»: стройная и гибкая, движения порывистые, но в то же время пластичные, как у пантеры; и серые глаза, большие и смелые глаза человека, привыкшего быть первым.
Весь класс затаив дыхание следил за нашим соперничеством – мы ведь не собирались сдаваться, строили всякие планы, даже отлупить ее хотели, но, к всеобщему разочарованию, острого конфликта не состоялось: Ольга, как она это и в будущем часто делала, вдруг круто изменила фронт, взяла инициативу на себя и предложила нам дружбу – вчетвером.
Несколько лет мы были неразлучны: ради нас, поступивших в Ленинградское пожарно-техническое училище, она тоже поехала учиться в Ленинград. Кажется, она чуточку предпочитала меня, впрочем Дима и Слава были другого мнения. Ольга же своего мнения не обнародовала. Не стану вдаваться в подробности, все это было тысячу раз до нас и будет после нас: она влюбилась в молодого кинорежиссера, возглавлявшего молодежную любительскую студию в нашем городе, и вышла за него замуж.
В молодости подобного рода шок проходит быстро, тем более что пострадавших было трое; год спустя, окончив училище, мы переженились, причем, чтобы не было недомолвок, удачно; однако странное дело! – Ольга повела себя с нами так, будто ничего не случилось. Странное – потому что просто дружбы между молодым мужчиной и молодой женщиной я лично не наблюдал и не очень-то в нее верю, как бы мне по этому поводу ни возражали, остаюсь при своем мнении. Итак, мы постоянно, чуть ли не ежедневно встречались, забегали друг к другу на работу, неизменно бывали вместе на всякого рода междусобойках и рождениях; убедившись в чистоте наших отношений, жены не преследовали нас ревностью – во всяком случае, открыто. Хорев, Ольгин муж, тоже нам не мешал, слишком был уверен в превосходстве своей творческой личности, да и не только творческой – красив был, как голливудский актер-любовник; словом, все так продолжалось, пока уход из жизни моей Аси не нарушил равновесия, – наши отношения с Ольгой уже не могли оставаться прежними, в них появилась принужденность.
Чтобы разрубить этот узелок, нам нужно было пройти через Большой Пожар.
Вечером Ольга потребует от меня отчета, а мне не до него. Редкий случай – я один: проводив внука в школу, Дед отправился проведать Нину Ивановну (небось пирогов с луком захотелось!); ребята не звонят, Ольга роется в архиве УПО, «Мастера и Маргариту» я в очередной раз прочитал, а после такой книги мне никакой другой читать не хочется. Вот тут, в предисловии, Булгакова называют «известным» – а почему не великим? Впрочем, Достоевского тоже долго не именовали великим. Люди не склонны оценивать по достоинству современников, ибо признать современника великим – значит как-то принизить себя; потомки бывают великодушнее, не ревнуют покойников и охотно отдают им должное. Может, Бублик на выпускном экзамене скажет, что Булгаков был гениальным, а учитель не моргнет глазом?
Я лежу и думаю о том, что даже поджигателей, людей, которых я больше всего ненавижу, Булгаков сумел сделать симпатичными: Азазелло, Коровьев и Бегемот – единственные черти в мировой литературе, с которыми я хотел бы посидеть в дружеской компании и выпить на брудершафт. Пожарный в компании с поджигателями – вот так штука!
Ольга зря нас ругает: одно дело – любить свою профессию, и совсем другое – ломать мещанское представление о ней, рекламировать себя, доказывать, что мы тоже не лаптем щи хлебаем. Нас учили не защищаться, а всегда нападать, идти в атаку, и каждый из нас про себя гордится тем, что пожарные – единственные в мирное время люди, повседневно ведущие боевые действия. Война началась с пожаров, велась в сплошных пожарах и закончилась ими; для нас они остались как будничная работа. Когда Ольга говорит, что хочется в жизни сделать нечто большее, чем съесть положенное, по статистике, количество мяса и выдышать положенную порцию кислорода, мы про себя думаем, что так и делаем: по той же статистике, пожарные гибнут и получают травмы больше людей всех других профессий, выручая из беды тех, кто сочиняет про нас анекдоты или заливается смехом, слушая их с эстрады.
Я вовсе не хочу создать впечатления об исключительности нашей профессии: мы тоже не ангелы, среди нас есть и хорошие люди, и плохие, храбрецы и трусы, праведники и подлецы – с той только разницей, что трусам и подлецам у нас не ужиться, они не выдерживают испытания огнем. Еще древние знали, что огонь очищает – в самом широком смысле слова; очищает он и пожарную охрану от случайно попавших в нее людей. Мы, пожарные, давно усвоили, что никто не станет нами восхищаться, как космонавтами или ребятами, что поднялись на Эверест; знаем, что никто, буквально никто из нас, даже легендарные ленинградские пожарные в блокаду, не получил за тушение пожаров «Золотой Звезды»; привыкли к тому, что нас куда чаще ругают и проклинают, чем хвалят и награждают; усвоили, знаем, привыкли, но молчим об этом, и если все-таки вспоминаем, то в своем узком кругу: ни с чем не сравнимое чувство удовлетворения своей работой пересиливает обиду. В войну Дед горел в танке четыре раза и привез три ордена; потом, после войны, он потушил несколько сот пожаров, среди них был и Большой, но только единственный раз, за полигон, заработал медаль. Ну, раз так принято, значит надо, мы люди не гордые. Когда нам сочувствуют, что есть День работников торговли, День труженика бытового обслуживания и так далее, но нет Дня пожарных – мы отмалчиваемся: для нас День пожарных – 365 раз в году.
Да, еще о наградах – не потому, что это наше больное место, а просто интересный случай. Не знаю, как в других городах, а у нас традиция: выносишь человека из огня или по-другому спасаешь – не спрашивать у него фамилию. Сам скажет – его дело, а ты не спрашивай, не надо. А возникла эта традиция после случая с Кожуховым, когда он еще был, как шесть лет назад его Юрий, молодым лейтенантом, начальником караула. Тушил он студенческое общежитие, горели первый и второй этажи, а с верхних людей приходилось снимать по лестницам или, проникая в здание через чердак, выводить на крышу. Пожар был трудный, но сработали хорошо, обошлось без жертв. И вот Кожухов вдруг вспомнил, что Савицкий рекомендовал спрашивать фамилии, чтобы указать в отчете – для-ради доказательности, чтобы не обвинили в преувеличениях. Вынес он одного студента на крышу, сделал ему искусственное дыхание и поинтересовался: «Как ваша фамилия?» А студент, отдышавшись, в знак благодарности спросил: «Что, орден хочешь за меня получить?»
Это Кожухов рассказывал после полигона, когда привез пожарных к себе. «Обожгло, как пощечина, – вспоминал он, – даже в глазах потемнело. Потом на разборе Савицкий интересовался фамилиями, и я ему прямо сказал, что никогда спрашивать не буду, даже если приказ – не буду! Объяснил почему, Савицкий подумал и кивнул: не надо».
Позвонила Ольга – что успел сделать? Я честно признался, что совершаю «двадцать тысяч лье вокруг самого себя» и нахожусь примерно на половине. Ольга заявила, что я никогда не познаю себя так, как это сделает за меня начальник отдела кадров, велела немедленно прекратить путешествие и заняться делом, потребовала к ее приходу изложить, причем без халтуры, первые пятнадцать минут пожара и пригрозила, что в противном случае снова начнет лечить мой радикулит жгучкой – адским снадобьем, от которого я вчера взвыл не своим голосом.
Жгучка меня убедила, принимаюсь за работу. Для затравки беру свой тогдашний, извлеченный из архива УПО рапорт на имя Кожухова.
…Верчу в руках несколько потрепанных страниц. Почерк не мой, рапорт я диктовал на следующий день, и подпись нелепая – дрожащая, будто пьяный в милиции подписывал протокол. Но слова мои, Леша мне дважды все перечитал.
«13 февраля оперативный дежурный по городу капитан Нестеров В. В., начальник штаба капитан Рагозин Д. И., начальник тыла ст. л-т Нилин С. Н. и связной, мл. сержант Рудаков А. П., находясь на месте пожара жилого дома по ул. Павлова, 13, в 18 ч. 21 мин. получили сообщение о пожаре во Дворце искусств и немедленно выехали на объект.
В пути следования получили сообщение об объявлении пожару № 5. Прибыли к месту вызова в 18 ч. 33 мин., то есть через 12 мин. К моменту прибытия обстановка была следующая.