Происходило интенсивное горение от 5-го по 8-й этаж главного корпуса и на 11, 13, 14, 15 и 18-м этаже высотной части здания. Огонь распространялся вертикально в вышерасположенные этажи и по коридорам перечисленных этажей главного корпуса, где в помещениях находилось большое количество людей, отрезанных от выхода огнем и дымом. Как со стороны фасада, так и со стороны двора, а также в высотной части в оконных проемах стояли люди, размахивая шторами и разного рода предметами, чтобы привлечь к себе внимание. Некоторые, связав по две-три шторы, пытались самоспасаться на нижние этажи.
Видя сложившуюся обстановку, я принял руководство тушением пожара на себя, подтвердил по радиостанции пожару № 5 и вызвал дополнительно все автолестницы, все автомобили газодымозащитной службы, 10 автонасосов и 20 автомашин „скорой помощи“.
Немедленно отдал следующие распоряжения:
– штаб развернуть против центрального входа;
– на каждом этаже, начиная с 5-го, организовать боевые участки, назначить начальников боевых участков и в помощь уже работающим подразделениям на каждый этаж направить по два отделения для проведения спасательных работ;
– по периметру установить по мере их прибытия автолестницы для проведения спасательных работ;
– организовать взаимодействие с Горгазом, Горводопроводом и Горэнерго, совместно с представителями „скорой помощи“ развернуть пункты оказания первой медицинской помощи в лифтовых холлах четвертого этажа;
– установить надежную связь между боевыми участками, прибывающим на пожар руководством и Центральным пунктом пожарной связи;
– через представителей ГАИ немедленно перекрыть движение городского транспорта и пешеходов по ул. Некрасова и прилегающим переулкам…»
Далее в рапорте перечислялись фамилии начальников боевых участков, конкретные действия по тушению и спасанию, которые в силу своей лаконичности и казенного языка никоим образом Ольгу не удовлетворят.
Буду вспоминать детали.
Сначала о том, чего я не написал в рапорте.
Пока мы ехали к Дворцу, изломали голову: почему пожару объявили пятый номер? Скорее всего, подвал… Или лифтовое хозяйство?
Незадолго до того я был в Москве, сдавал экзамены в Высшей школе, и ребята дали мне посмотреть изданную американцами книгу «Горящая Америка» – огонь везде одинаков, технические проблемы у нас одни и те же. И тогда я припомнил слова из этой книги: «Высотные здания, став символом прогресса, стали вместе с тем настоящим кошмаром для пожарных».
Сегодня могу признаться в том, чему тогда никто бы не поверил: за полторы недели до Большого Пожара мне чуть ли не каждую ночь снился горящий Дворец искусств. Я никому об этом не говорил, чтоб не сглазить, пожарные – народ суеверный, но, просыпаясь в испарине, знал, почему мне снится эта чертовщина. Тому было несколько причин: 1. Несмотря на решительные предписания Госпожнадзора, на всех внутренних лестницах Дворца начался ремонт. 2. Хорев задумал снимать короткометражку о забавных малолетках, и Бублика, с его вихрами и веснушками, чуть не каждый день таскали на эти самые кинопробы. 3. Как раз в те дни пришел ответ архитектурного управления – с категорическим отказом пристроить хотя бы со двора наружные пожарные лестницы, ибо пострадает красота уникального здания.
За Ольгу я был спокоен, ну не то что спокоен, а знал, что музей расположен на третьем и четвертом этаже, уже не так страшно. Но вот где сегодня Бублик, я понятия не имел: утром отвел в ясли, это точно, а вдруг его, как это было вчера и позавчера, снова забрал ассистент Хорева? Ведь тогда Бублик сейчас на 10-м!
Теперь, спустя шесть лет, я благословляю свое неведение: сообщи мне в ту минуту, что Бублик на 10-м, – и я мог бы натворить глупостей, потому что с ходу пробиться туда не было никакой возможности…
Когда мы подъехали к Дворцу, я увидел, что по сравнению с рассказом Гулина о первых минутах обстановка резко изменилась. Горели все этажи начиная с пятого, а свет во Дворце уже вырубили, и впечатление было такое, будто перед тобой гигантская шахматная доска: белое – черное, черное – белое… Белое – это пламя из оконных проемов, черное – дым. Отдельные окна, помню, были какие-то багрово-красные, будто в подсветке из прожекторов, – значит в помещении пламя бушует, вот-вот стекла лопнут. И порывистый со снегом ветер: он то задувал сверху, придавливая дым вниз, то вдруг разгонял его, обнажая фасад. И тогда были видны люди в окнах – много людей…
Кожухов, Головин и Чепурин не уставали нам повторять: не слишком доверяйте первому впечатлению, оно может обмануть. Но здесь сомнений не было: я подтвердил пожару номер 5, взял на себя обязанности РТП и отдал те распоряжения, которые изложил в рапорте.
Отныне каждый из нас стал деталью механизма по тушению пожара – по вызубренному наизусть боевому уставу.
Пока Нилин встречал и размещал прибывающие силы, а Рагозин давал им установки, я первым делом решил произвести разведку. Разведка – это основа основ нашей работы, без нее мы слепы, как новорожденные котята. Я побежал под арку во двор и увидел то, что ожидал: обстановка такая же, как с фасада, даже, пожалуй, хуже, огонь сильнее распространяется в высотную часть. Значит, большую часть прибывающих лестниц – сюда, во двор. До высотной части лестницы не достанут, даже пятидесятиметровки, значит в высотку необходимо пробиваться снизу, по лестничным маршам.
Возвратившись бегом к развернутому Рагозиным штабу, я приказал немедленно подать вновь прибывшую тридцатиметровку во двор: пусть люди увидят, что мы знаем обстановку, это несколько их успокоит и удержит от безрассудных поступков.
Такая подробность: одновременно с нами к Дворцу подкатила гарнизонная машина связи, я выскочил, побежал к ней, запутался в чем-то, упал и прокричал: «Пятый номер подтверждаю! Дополнительно к пятому все автолестницы и газовки, которые находятся в расчете, немедленно сюда!» Потом ребята шутили, что я из уважения к пятому номеру встал на колени.
Одно за другим со всего города прибывали к Дворцу подразделения.
Кожухов еще не прибыл – потом мы узнали, что его машина попала в пробку и километра два он пробежал, как стайер; Головин был на окраине, в 19-й ВПЧ, и уже мчался к Дворцу с одной из двух наших пятидесятиметровок, а Чепурин с дороги сообщил, что будет с минуты на минуту. Так что мне не на кого было оглядываться, я – единовластный РТП, и нужно, не теряя ни мгновения, самых опытных офицеров поставить на боевые участки.
Так я и сделал: распределил офицеров по этажам и крыльям, а сам с Лешей и звеном газодымозащитников побежал по центральной лестнице наверх – в глубокую разведку.
И заметил время: с момента нашего прибытия прошло три минуты.
Я был одержим одной идеей: во что бы то ни стало, как можно быстрее пробиться в высотку, где люди находились в особо опасном положении. Тогда мне и в голову не приходило то, что полчаса спустя придумают Кожухов и Клевцов, – да и не только мне, такого мир не видывал и не слыхивал; я мечтал только о том, чтобы вывести людей из высотной части на крышу основного здания – фактически на крышу двенадцатого, так как над десятым был большой технический этаж, со всяким оборудованием и коммуникациями. Если это удастся, главным врагом людей станет холод, но это уже по сравнению с огнем враг пустяковый. Я тогда еще не знал и того, от чего в отчаянии могла закружиться голова: что в ресторане на двадцать первом этаже был банкет! Полтораста человек в одном помещении, которым некуда выйти! И опять хорошо, что не знал, ибо отчаяние плохой советчик: в данной обстановке с наличными силами о двадцать первом этаже нечего было и думать.
По маршевым лестницам пожарные выводили, выносили пострадавших; многие спускались сами – черные от дыма, обессиленные от пережитого, иные, наоборот, до крайности возбужденные; в лифтовом холле четвертого этажа уже был развернут медпункт, там работали врачи из «скорой». Между четвертым и пятым я встретил Гулина, который выводил группу; я кивнул Леше, он сменил Гулина, а тот коротко осветил обстановку: Дед тушит на пятом правое крыло, дошел до задымленной радиорубки, а на левом крыле горит вовсю, нужна помощь. Я по радиостанции приказал Рагозину дать Гулину дополнительно отделение, а со своим звеном, да еще Леша прибежал, стал пробиваться на шестой.
Несколько слов о Леше Рудакове, поскольку в дальнейшем повествовании он играет важную роль.
В пожарной охране Леша появился после демобилизации и тут же получил прозвище Недомерок – видимо, потому, что вымахал под два метра и имел кулаки, напоминавшие средних размеров арбузы. Шесть лет назад ему было двадцать два года, но с тех пор он нисколько не изменился: такой же доверчивый и добродушный, свято верящий в высокое предназначение своего начальства и фанатично преданный идеалам пожарной охраны человек. Когда он женится – а Леша уверен, что этого никогда не случится, поскольку на его широченном скуластом лице совсем затерялся крохотный, да еще курносый девичий носик, – лучшего мужа и придумать невозможно. Добряк и первый силач города (двести раз подряд выжимает двухпудовую гирю!), Леша сметлив, расторопен и свою должность связного считает самой завидной из всех должностей на свете. В деле я за ним как за каменной стеной, я уже и считать бросил, сколько раз он меня выручал. Во всяком случае, дежурные по городу мне по-черному завидуют, а Кожухов, когда хочет меня наказать, грозится отобрать связного. Но Леша никогда ни к кому не уйдет: во-первых, он обожает Деда, к которому бегает советоваться по интимным вопросам, во-вторых, давно и тайно влюблен в Ольгу, а в-третьих, так же привязан ко мне, как я к нему. Леша – мой талисман, я уверен, что с его уходом потерял бы силу и захирел.
Во всем этом, конечно, много шутки, но за семь с лишним лет мы с Лешей прошли через многое, понимаем друг друга без лишних слов и беспредельно друг другу верим.
…Ремонт, будь он проклят! Потом начальство разберется, кто в чем виноват, каждый получит по заслугам, но сейчас горят ко`злы, груда подготовленной к замене облицовки из пластика, лестничные перила…