Хочу обратить ваше внимание на одно важное обстоятельство.
В пожарной охране, как и в армии, существует и субординация, и воинская дисциплина. Но, в отличие от других военнослужащих, во время ведения боевых действий рядовой пожарный и офицер высокого ранга внешне практически выглядят одинаково: под боевкой погоны не видны.
Для меня в этом высокий символ: перед огнем все равны. И полковник Кожухов, и подполковник Чепурин на крупном пожаре подвергаются такой же опасности, как и подчиненные им лейтенанты, сержанты и рядовые. Хотя по наставлению офицеры даже самого высокого ранга обязаны руководить тушением и спасательными операциями, логика событий неизбежно ведет к тому, что они идут в бой рука об руку, а чаще всего – впереди рядовых.
Я обращаю внимание на это обстоятельство потому, что часто слышу удивленное: «Как, разве полковники-пожарные тоже тушат и спасают?» Я всегда отвечаю: еще как! С тех пор как Кожухов надел папаху, он не раз получал и травмы и ожоги, как минимум раз в неделю Чепурин возвращается домой насквозь пропахший дымом, мокрый, грязный и до того уставший, что нет сил забраться под душ; в огонь, если требуют обстоятельства, идут и генералы-пожарные – такое бывало и бывает. Идут, чтобы лично оценить обстановку, использовать свой бесценный опыт для тушения особо сложного пожара.
А если вошел в опасную зону, чтобы руководить, и видишь, что можешь спасти человека, – разве остановит тебя служебное положение?
Чепурин вспоминал слова Савицкого: «Если ты плохо руководил боевыми действиями, я тебя выругаю и буду учить, но если ты мог спасти человека и не сделал всего возможного и невозможного, я тебе руки не подам».
Поэтому каждый офицер-пожарный считает делом чести не только руководить, но и лично тушить, спасать.
Перед огнем все равны – и генерал, и рядовой.
– Я доподлинно знал, – продолжал Чепурин, – что на восьмом этаже осталось несколько человек, но мне не давал покоя девятый, да и Рагозин по радио не переставал напоминать, что в «Несмеяне» много людей. Поэтому сразу после хореографии я оставил Говорухина на правом крыле, где уже тушили помещения музыкального ансамбля, Суходольского на левом – пусть занимается шахматным клубом, а сам затребовал подкреплений и стал пробиваться на девятый.
Металлические части лестничных перил были так раскалены, что поведешь по ним стволом – вода шипит и превращается в пар; о лифтовых клетках и говорить нечего – в этой дымовой трубе температура перевалила за пятьсот градусов, стальные конструкции в абстрактные скульптуры превратились; двое молодых бойцов у меня не выдержали, вижу – шатает, как пьяных, отправил их вниз отдышаться. Словом, жара была трудновыносимая, сам только тем и спасался, что совал ствол за шиворот и поливал себя, как капусту. Смешно, правда? И тут мне подвалила исключительная удача: Дед со звеном на подмогу явился! Сразу стало веселее: Дед – он сделан по спецзаказу, в огне не горит и в воде не тонет, видит сквозь самый черный дым и слышит, как летучая мышь. Если бы существовал знак отличия «Пожарный божьей милостью», я бы первый такой знак отдал Деду. Эталон! Будь у него высшее или хотя бы среднее специальное образование, носил бы твой свекор полковничьи погоны и учил нас с Кожуховым уму-разуму. Когда в свое время Савицкий пытался присвоить Деду хотя бы первое офицерское звание, кадры подняли шум: «Он бином Ньютона решать не умеет, он в „пифагоровых штанах“ не разбирается!» Савицкий доказывал, что у Деда на плечах крепко сидит профессорская голова, но ее кадры в расчет не принимают, с нее нельзя сделать копию и подшить в дело. Так Дед и демобилизовался старшиной… А ты знаешь, что он, не прочитавши ни единой книги по психологии, был лучшим психологом, которого я видывал? Не шучу и не преувеличиваю – лучшим, Савицкий не раз приходил к нему советоваться по кадровым делам один на один. Между тем Деду дана была власть лишь подбирать в свое отделение кадры газодымозащитников; казалось бы, ерунда, пустяк, а в жизни, Ольга, получается, что дело это по-своему не менее сложное, чем полководцу – подобрать себе штаб. По-своему, конечно, но принцип один и тот же: чтобы это был единый и нерушимый коллектив единомышленников, с полной взаимозаменяемостью. Ого, как Дед обкатывал на всех режимах того, кто просился к нему в отделение! Брал он, как говорят, «рисковых» ребят, то есть тех, кто не только не боялся риска, но в силу особенностей своей личности стремился к нему, находил в опасности, как пишут, источник острых и возвышенных чувств; с другой стороны, он терпеть не мог сорвиголов, которые стремились к риску исключительно для-ради острых ощущений: похвалы Деда удостаивался лишь тот, кто, с одной стороны, тушил и спасал достаточно смело, но, с другой стороны, тщательно оберегал при этом собственную шкуру. Нынче в литературу вошел модный термин «психологическая совместимость». Дед у себя достиг ее стихийно, путем беспощадного отсева тех, у кого в плоть и в кровь не вошло великое чувство товарищества: «Один за всех, все за одного». А если к этому добавить, что каждый «знал свой маневр» и в любой момент мог заменить другого, даже самого командира, то отделение у Деда было – пальчики оближешь, сладкий сон начальника караула. Дед никогда на своих ребят не кричал, даже когда они этого заслуживали: говорил негромко, спокойно, а чаще всего вообще объяснялся знаками, жестами. И лишь после пожара, когда возвращались в караул, выдавал каждому за его ошибки полной мерой.
Итак, на подмогу явился Дед, и у меня гора с плеч; наверное, к операции большого масштаба я был подготовлен лучше, но потушить холл, коридор и спасти людей – в этом Дед любому пожарному-генералу сто очков вперед даст. Фактически он принял руководство на себя: несколько слов, несколько жестов – и его сорвиголовы в считаные минуты задушили из трех стволов огонь в холле, залили пеной метров пятнадцать коридора, и мы ворвались в «Несмеяну» как раз вовремя. Лучше бы, конечно, минуты на две раньше, но за счет чего взять эти минуты? Не получилось раньше, и поэтому три женщины и Данилин, муж твоей подружки Клюквы, получили довольно сильные ожоги. «Несмеяна» уже горела, но, скажу тебе, Ольга, чистое золото твоя Клюква! Будь я молодой и холостой… эй, чего записываешь? Не поливай она с девчатами из тазиков двери и стену – огонь ворвался бы к ним минутой раньше, и тогда… Даже думать не хочется, что бы тогда с ними было. Они очень кричали, огонь уже хватал за пятки… Ну, поработали из стволов по огню, по людям, выводили и выносили – словом, пришли в самый раз, иначе было бы поздно, многие дыма наглотались, были без сознания. Ты между прочим отметь себе, что на пожаре в основном от дыма погибают, а не от огня… Двоих и я вынес, первую удачно, а со второй хлебнул горя, точнее сказать, не горя, а дыма. Запиши, что Чепурин совершил грубейшую ошибку, граничащую с головотяпством: несмотря на звуковой сигнал, предупреждающий о падении давления кислорода в баллоне до критического, я не успел своевременно спуститься вниз для замены баллона и минуту-полторы работал без КИПа, ну и наглотался, конечно, всякой дряни до одури. Помню, вынес ту, вторую, сбросил с себя боевку, уселся на пол и стал изображать инвалида первой группы. Где? В холле, в Ванином КИПе – с моим он побежал вниз, менять регенеративный патрон и кислородный баллон. Ты потом мне напомни, с КИПом у нас была связана одна пренеприятнейшая история… а ну ее к черту, тень на весь гарнизон… Теперь об интересующей тебя детали. Когда я сбросил с себя боевку, то остался в одной тельняшке, и женщина, та, вторая, которую я нежно, или как он там написал, прижимал к своей груди… вот трепач! – эту деталь запомнила, доложила супругу: так, мол, и так, спас меня какой-то пожарный-моряк. А супруг, как тебе известно, оказался не каким-нибудь хмырем, а директором универмага; навел справки, выяснил мою личность и после пожара явился в больницу. Притащил апельсинов на целый детский сад, шоколаду, банку икры, – видимо, он полагал, что я питаюсь главным образом этими продуктами; значит, торжественно явился, речь произнес, благодарил, жал руки и в качестве компенсации за понесенный мною ущерб при спасении его любимой жены предложил выкупить за наличный расчет дубленку, причем без всякой наценки – это он дважды и со значением повторил. А Кожухов – его кровать рядом с моей стояла – рявкнул во всю мощь своих обожженных легких: «Это у вас прейскурант такой – дубленку за жену? За свою жизнь вы бы небось еще джинсы без наценки прибавили? Кругом! Шагом марш!» Мы потом с полчаса хохотали, вспоминая, как директор попятился и растворился в воздухе…
А потом был десятый этаж, высотка… Но это уже в другой раз, на сегодня твое время истекло.
Чепурин все-таки рассказал мне о неприятнейшем случае, связанном с КИПом.
– Смотри, жалеть будешь, – предупредил он. – То, что у Клюквы два жениха труса отпраздновали, это для тебя в порядке вещей, даже особого гнева не вызвало, а если струсил пожарный? Да, милая, струсил, и никуда от этого факта не уйдешь. Ну, рассказывать или не будем твою концепцию ломать, что все пожарные – сплошные герои? Будем? Что ж, тогда записывай своими закорючками историю под условным названием «Аварийный клапан»…
К Чепурину то и дело входили, докладывали, подсовывали на подпись бумаги, звонили, и беседа наша шла урывками. Ее нить, однако, он не терял и продолжал с полуслова.
– В прошлый раз ты излагала мне свои рассуждения о храбрости и трусости; не спорю, логика в них есть. Верно, конечно, что инстинкт самосохранения сидит в каждом человеке и одергивает его, но верно и то, что подчинись мы, Ольга, этому самому инстинкту – пожары тушить будет некому: мы – в огонь, а инстинкт хвать за фалды – назад! Я уже не говорю о фронте, где никто у своего инстинкта разрешения не спрашивал, идти или не идти в атаку. На фронте, однако, по молодости лет я не был и посему ограничусь тем, что видел и знаю.
Тривиальная истина: в мирное время каждый человек – хозяин самому себе в смысле выбора жизненного пути. Если человек и думать о штормах боится, он в море не пойдет; если испытывает страх перед высотой – путь в летчики ему заказан; если по душе спокойная жизнь – в геологических экспедициях делать нечего. Эти азбучные истины я напоминаю только для того, чтобы подчеркнуть совершенно особое требование, предъявляемое к профессиональному пожарному: безусловную личную храбрость. Ты-то знаешь, что это не пустая декларация и не самореклама: рукопашная – а пожарные чаще всего воюют врукопашную – сама по себе предполагает, что победить в ней может только сильный и храбрый. Поэтому смелостью у нас никого не удивишь, как никого не удивит летчик тем, что входит в пике, – это качество заложено в самой профессии. И если ты его в себе не ощущаешь, если дым и огонь сковывают тебя страхом – ищи себе другое дело, благо возможностей у нас миллион. Но бывает, что парень по неопытности своей делает ошибку, не то выбирает и платит за свою оплошность дорогую цену…