Чепурин подошел к встроенному шкафу, вытащил из него КИП и поставил на стол.
– Громоздкий, – неодобрительно сказал он, – давно пора сконструировать противогаз покомпактнее и полегче… Видишь в правом нижнем углу наружной стенки кнопку? Это и есть клапан аварийной подачи кислорода, или предохранительный клапан. Кислород из баллона поступает через редуктор в дыхательный мешок, там повышается давление, и, оберегая пожарного от баротравмы, то есть разрыва легочной ткани, предохранительный клапан автоматически стравливает избыток кислорода в атмосферу. Замечательная штука этот клапан. Тяжелая работа, задыхаешься – нажимай на него и получай добавочную порцию кислорода. Усвоила? А теперь представь себе такую сцену… Это уже было после «Несмеяны», когда мы пытались прорваться к киностудии. Там, если помнишь, Сергей Хорев устроил в одной комнатушке фильмотеку, навалил туда сотни две коробок с фильмами; пороешься в архиве – найдешь рапорт инспектора пожарного надзора об этом безобразии, написанный буквально за день до пожара. На редкость гнусная штука – нитроцеллюлозная пленка, она не только горит как порох, но и выделяет при горении сильно токсичное вещество – синильную кислоту с содержанием циана. К счастью, от этой пленки уже отказались, нынче используют триацетатную, которая не выделяет ядовитых веществ. Так вот, с фильмотекой произошло то, что обязательно должно было произойти: когда до нее добрался огонь, металлические коробки раскалились и пленка загорелась. И не просто загорелась, а со взрывом – каждая коробка взрывалась, все больше отравляя и так уже отравленную атмосферу. Я эту пленку гнусной назвал еще и потому, что выгорала она до конца, ни вода, ни пена ее не брали. Хлопок за хлопком – коробки взрываются, не подойдешь! На Большом Пожаре, Ольга, более, мягко говоря, неприятного участка не было – из-за паров синильной кислоты, которая при повышенных концентрациях в воздухе может отравить тебя даже через кожу, никакой КИП не помогает: сильнейшая головная боль, тошнота, сердцебиение… А тут еще и температура создалась невыносимая… Словом, хлебнули мы с этой фильмотекой, пока не удалось открыть окна и сквозняком прогнать ядовитый дым. Кстати говоря, Деда уже со мной не было, после «Несмеяны» я сразу же отправил его в выставочный зал… Значит, такая была обстановка – не из легких, но работали ребята с полной самоотдачей, никаких претензий. И все-таки пресловутое шестое чувство нашептывало мне, что лейтенант Н., назовем его так, проявляет инициативу только для того, чтобы выйти из зоны задымления. Его Рагозин мне прислал с отделением на замену Деду… Что-то, думаю, странно как-то работают вновь прибывшие газодымозащитники, слишком уж самостоятельно, оглядываются, с моим Ваней советуются… Ну конечно, нет лейтенанта! Улучил момент, пошел его искать, а при нормальном задымлении, Ольга, видны лишь контуры человека, трудно отличить одного от другого, но вот я высветил Н. фонарем и заметил, что руку он держит за спиной.
Он нажимал на аварийный клапан – выпускал из КИПа кислород! В полной тишине этот фокус бы ему не удался, так как кислород выходит с характерным шипеньем, и Н. рассчитывал, что в дыму и грохоте никто ничего не заметит и не услышит. А выпустив кислород, он мог жестом показать мне на свой манометр, уйти на законном основании вниз, на перезарядку, а там, глядишь, можно и в медпункте на сердце пожаловаться, отлежаться до конца пожара…
А я только минутой назад отправил в медпункт двух настоящих ребят, одного обожженного, другого отравленного… Сдержался, приказал немедленно спуститься вниз и доложить полковнику Кожухову, что Чепурин отстраняет от работы – за трусость.
Теперь о том, почему я не назвал тебе его фамилии.
Честно и откровенно: в его падении во многом виноват я сам. Н. несколько раз приходил ко мне на прием, просил о переводе с боевой работы на профилактическую – по той причине, что в опасных ситуациях он теряется и чувствует себя очень скованно. А парень ростом чуть ли не с Лешу Рудакова, мощный как трактор, я и слушать его не хотел, в голову не приходило, что в этом геркулесовом теле прячется душа зайца… И свою вину я осознал. Конечно, Н. был наказан, но из пожарной охраны мы решили его не увольнять. Перевели, как он просил, в пожарный надзор и нисколько об этом не жалеем, там он оказался на месте – деловой, инициативный и растущий офицер… Ну, разрушил твою концепцию или только слегка расшатал? Ладно, давай займемся десятым этажом.
Еще о месте действия.
Любительской киностудии по замыслу тоже предназначались хоромы – целое крыло десятого этажа, а в конце концов, как и народному театру, достались три комнаты, считая лабораторию и небольшой просмотровый зал на два десятка кресел. Казалось бы, и за это спасибо, но киношники были оскорблены в лучших чувствах и вечно жаловались, что их недостаточно ценят и понимают. Вообще говоря, киношники – народ своеобразный, каждый мнит себя индивидуальностью, творческой личностью с только ей присущим взглядом на окружающую действительность: «Я эту сцену вижу так… Я, по большому человеческому счету, подсознательно чувствую… Я… я… я…» Я заметила, что никто столько не говорит о своем философском восприятии мира, сколько киношники, послушать их – сплошные Гегели; на мой взгляд, однако, философия их поверхностна и недорого стоит. Может, я и субъективна, но больше всего эгоцентристов встречала среди них; они мнят себя мыслителями глобального масштаба, хотя мысли у них довольно блеклые и банальные: Эйзенштейны, Пудовкины и Довженко рождаются так же редко, как Пушкины и Булгаковы. Во всяком случае, фильмов, которые потрясают зрителя и побуждают его всерьез задуматься, у нас до обидного мало.
Между тем любительская киностудия пользовалась в городе доброй славой, желающих заниматься в ней было столько, что Сергей мог позволить себе производить строгий конкурсный отбор. Художественных фильмов любители не снимали – павильонов у них не было, хорошей пленки и искусственного освещения тоже, и занимались они главным образом кинохроникой на улицах и в солнечные дни. Потом отснятый материал в студии просматривался, Сергей на месте решал, гениально отснято или просто талантливо, и все расходились, довольные друг другом. Настоящими профессионалами были сам Сергей и его ассистент Валерий, у них было несколько фильмов, которые прошли не только по местному, но и по Центральному телевидению. Как вы уже знаете, в тот день Сергей подбирал типажи для короткометражки о забавных проделках детей (кстати говоря, через полгода она была закончена и имела успех).
Да, чтобы не забыть: в помещениях правого крыла, которые у киностудии отобрали, разместилось городское управление культуры. Но служащие, как известно, народ дисциплинированный, к окончанию рабочего дня всех вымело, как метлой. Так что, кроме одиннадцати человек в киностудии, в правом крыле десятого этажа никого не было. Со мной их стало двенадцать, но это уже было потом.
О Бублике и о себе я вам рассказала, о том, как спасся Валерий, – тоже; еще, если вы помните, двух человек подняли наверх, на крышу.
Чтобы у вас не создалось впечатления, что я слишком пристрастна к Валерию и Сергею, – несколько слов в их защиту.
После рассказа Даши я думала, что Валерий просто бежал, бросив товарищей на произвол судьбы, но опрос свидетелей внес в эту версию существенные коррективы. Оказалось, что Валерий долго и настойчиво уговаривал товарищей спуститься на связанных им шторах и лишь после того, как они решительно отказались – страшно! – спустился сам. Так что на совести у него только история с Дашей. Тоже немало, но согласитесь, что нужно иметь незаурядное мужество, чтобы избрать для спасения такой рискованный путь. Как и Костя, Валерий потом прибегал к моему посредничеству, уверял, что в самом деле не видел Дашу и не слышал ее, но в это я не поверила.
Теперь о Сергее. Еще в больнице, придя в себя, я написала заявление о разводе; Сергей, к его чести, передо мною не оправдывался, вину свою признал безоговорочно, однако просил учесть одно обстоятельство: Бублика он потерял в дыму, долго искал его и убежал в просмотровый зал только тогда, когда понял, что вот-вот потеряет сознание. Скажу сразу, что это объяснение нисколько меня не убедило, но речь о другом: оказавшись в просмотровом зале, Сергей от начала до конца вел себя безупречно. На меня произвело впечатление, что он отказался от шанса спастись – в пользу двух женщин, которых Вася и Леша подняли на крышу. Сергей уговаривал их не бояться, помогал обвязывать веревкой. В обстановке, когда в зал уже врывался огонь, этот поступок снимает с Сергея половину грехов.
Ну а дальше – как в случае с «Несмеяной», когда счет шел на секунды: Чепурин прорвался через зону огня и чрезвычайно высокой температуры, созданной горением фильмотеки, и с двумя ствольщиками проник в просмотровый зал. Из семи оставшихся здесь мужчин шестерых удалось спасти: седьмой, лаборант, погиб из-за того, что не догадался вовремя сбросить халат, пропитанный химикалиями, а когда халат загорелся, было поздно… Остальные шестеро после длительного и удачного лечения в Ожоговом центре нынче живы-здоровы и – фанатики все-таки! – продолжают отдаваться любимому делу. А почему бы и нет? Ведь остались на боевой работе, несмотря на ожоги легких и сетчатки глаз, и Чепурин, и Кожухов, и Вася, и очень многие другие.
Вновь прочитала я все, что написала, и поразилась одному обстоятельству: ведь от начала пожара до спасения шестерых из киностудии прошел какой-то час! Сколько труда и мужества, сколько трагедий вместилось в эти три с половиной тысячи секунд, из которых иные стоили неизмеримо дорого, – быстротечные секунды нашего бытия.
Даже в голове не укладывается: в те минуты, когда я стояла у окна с Бубликом на руках, погибли Вета Юрочкина и Зубов, отчаянно боролись за жизнь в «Несмеяне», Суходольский спасал шахматистов, Говорухин – музыкальный ансамбль… А сколько всего было до этого и после!
В эти минуты была задумана и завершающая операция: штурм высотной части Дворца.