— Нет, — сказал Сергей, — Сазан не крадет кошельков у пенсионерок и не продает их квартир. Это для него слишком мелкий навар.
— Если Гуня не уехал из Москвы, девяносто девять процентов за то, что он сейчас живет под другим паспортом на съемной квартире, и опять занимается ее продажей, — сказал Дмитриев.
— Он уехал, — сказал Сергей.
— Тогда тебе придется снимать людей с наблюдения.
— Завтра сниму.
Вопреки предположениям двух авторитетных, и, несомненно, имеющих солидный сыскной опыт организаций, Гуня не занимался никакой новой аферой.
Гуня не занимался аферой потому, что для того, чтобы обманывать людей, надо иметь очень хороший контакт с реальностью. А Гуню, с того времени, как Сазан и Шакуров выставили его за дверь, все стремительней и стремительней уносило в какой-то другой мир, где от реальности оставались лишь разрозненные клочья.
Гуню не нашли просто потому, что он не знал, что его разыскивают, а поэтому не предпринимал никаких естественных для разыскиваемого человека действий. Сразу после покушения Гуня испугался и решил уехать из города. Он поехал на Павелюгу и купил с рук билет, но до отхода поезда оставалось еще долго, он напился, и его забрала привокзальная милиция. В обезъяннике он немного протрезвел, а так как машина из вытрезвителя все не шла и не шла, менты выгнали его вон. Гуня опять пошел на вокзал, и там он познакомился с очень милой дамой, которая работала проводником в липецком поезде. Дама посадила его в служебное купе, и всю дорогу до Липецка они пили водку и трахались. В сознательные моменты женщина рассказывала Гуне о Новолипецком металлургическом комбинате, который продали американскому финансовому монстру, и в начале его продали за миллион долларов, а в конце — за десять тысяч рублей. Гуня съездил в служебном купе до Липецка и обратно, и к вечеру 10-го числа он вновь стоял на твердой земле Павла.
Страх у Гуни прошел, и он не тревожился о прошедшем бытии, как не тревожатся люди о том, что случилось в прошлом рождении. Проводница тоже была в прошлом рождении. Он купил бутылку водки, но, не чувствуя страха, не стал ее пить. Он подумал, чего ему хочется, и вспомнил, что ему хочется повидать десятилетнюю сестренку, которая жила с отчимом и матерью в доме у Кропоткинской. Гуня купил гроздь бананов и глупую куклу, погрузился в троллейбус и поехал к Арбату.
В семь часов тридцать четыре минуты милиционер Андрей Городейкий, сидевший в потрепанной машине, припаркованной возле магазина «Овощи», напрягся и протер глаза: небритый и слегка помятый Баркин прошел мимо него к подъезду.
Милиционер сунулся в бардачок и достал оттуда две штучки — служебную рацию и сотовый телефон, который ему дал Сазан. Рация была тяжелая и советская, выданная органам накануне Московской олимпиады. Телефон был шикарный, с белым пластмассовым брюшком и податливыми, как женское тело, кнопками.
Городейский вынул из кармашка зеленые доллары, которые дал ему Сазан, и долго рассматривал портрет американского общественого деятеля Бенджамина Франклина.
Андрей поднял за ушко советскую рацию и положил ее обратно в бардачок. Потом он взял «панасоник» и набрал затверженный номер.
В 7:30 на столе Валерия зазвонил телефон.
— Гуня у отчима, — сказал голос милиционера, — с бананом и книжкой. Валерий сунул в карман пистолет и побежал наверх, перепрыгивая через две ступеньки.
Когда кремовый «Вольво» Валерия тронулся с места, случилось сразу два события. Во-первых, Валерий забыл снять ручной тормоз, и прежде, чем он обратил на это внимание, тормоз был немного попорчен. Второе событие состояло в том, что передатчик, прикрепленный утром под выхлопной трубой «Вольво», стал тихо попискивать. Валерий не знал об этом передатчике, и милиция о нем не знала, — у милиции не было денег на такие штучки.
Дверь Гуне открыл его отчим, — растрепанный человек в засаленной рубашке, один конец которой свисал поверх белых тренировочных штанов, а другой был заправлен внутрь.
— А где Галя? — удивился Гуня.
— У Гали пение, — ответил отчим.
У Гали всегда по пятницам было пение, и отчиму казалось, что было уже две или три пятницы, в которые Гуня задавал этот вопрос. Как это часто бывает, отчиму казалось невероятным, что об этом факте, так твердо установленном в кругу семьи, можно забыть, — или даже вовсе его не знать. К тому же он видел, что Гуня либо пьян, либо вчера был пьяный.
— А, — сказал Гуня, — ну я пойду.
— Можешь ее подождать, — сказал отчим, — мать уже пошла ее встречать. Гуня нерешительно потоптался в прихожей и положил бананы и куклу прямо на старые тапки матери.
— Киска, — сказал он вдруг обрадованно.
В прихожую вышла серая кошка, которую Гуня подобрал еще котенком, и отнес к сестре. Гуня пожалел, что не купил кошачьей еды.
— А пожрать есть? — спросил Гуня, решительно наконец роняя вниз свою черную куртку и устремляясь на кухню.
Отчим поставил на стол две тарелки и водрузил посередине кастрюлю с гречневой кашей, завернутую, для сохранения тепла, в целый ворох «Московских комсомольцев». Отчим размышлял, стоит ли говорить Гуне о звонке Валерия, который искал своего друга «для одного очень выгодного дела», и о ненавязчивом визите милиции, которой Гуня был нужен «да нет, свидетелем». Отчим не знал, чем занимается сейчас Гуня, но он всегда считал, что Валерий оказывает на своего приятеля дурное влияние. Как и многим бывшим гражданам Советского Союза, отчиму казалось, что всякое «очень выгодное дело» должно быть непременно также и очень противозаконным делом, вне зависимости от того, что это за дело, — грабить банк или его основывать. Впрочем, с этим мнением насчет «очень выгодных дел», вероятно, согласился бы и Платон, и Фома Аквинский. И поэтому отчим не спешил говорить Гуне о звонке Валерия. Что же касается милиции, то у отчима Гуни сохранились самые неприятные воспоминания о властях, в основном связаннные с эпидемией анонимок в НИИ, а также с утерянным им в метро и принадлежавшем приятелю сборником «Из-под глыб». Отчим Гуни инстинктивно брезговал милиционерами, пьяницами, и тараканами, и ему было неприятно думать, что его пасынку придется звонить и идти к людям в форме. Он принадлежал к тем шестидесяти четырем процентам российского населения, которые думают, что власть России действует в интересах криминальных стуктур, хотя сами не имеют никакого отношения ни к власти, ни к криминальным структурам.
Гуня между тем наложил себе полную тарелку каши и уплетал ее за обе щеки.
— Послушай, — сказал отчим, — тут к тебе приходила милиция.
— Милиция? — удивился Гуня. — Зачем?
— Тебе видней.
— Чего видней?! — жалобно вскричал Гуня. — Чего я сделал? Чего я когда кому плохого сделал, а? Ходят, пристают, как мухоловка! Вон, в Липецке завод американцам продали за десять тыщ, а они ко мне пристают! В троллейбусе тоже грязь… — мрачно прибавил Гуня.
— А в булочной опять черного не было, — согласился отчим.
В прихожей раздался звонок.
— А вот и мать твоя пришла, — сказал отчим.
Он открыл дверь: на пороге стоял Валерий в светлом бежевом плаще с широкими отворотами на рукавах. Руки Валерий держал в кармане плаща.
— Добрый день, — сказал Валерий отчиму.
Гуня, побледнев, глядел в коридор.
Валерий, не раздеваясь, стоял у двери.
— Поехали, — сказал Валерий.
— Куда?
— Далеко.
— Никуда я не поеду! — закричал вдруг Гуня.
— Дурак, — спокойно сказал Валерий. — Малый Толмачевский, 22, 17, И. И. Демочкин, — это тебе что-нибудь говорит? — И, повернувшись к отчиму, добавил:
— Вы не представляете, какой он дурак. Он снял по фальшивому паспорту квартиру на Толмачевском, а потом продал ее какому-то грузинскому качку.
И продолжал:
— Милиция тебя опознала, а джорджи ищет с тобой встречи. Поехали.
— Куда?
— Во Внуково-Быково. Пока джорджи в Москве, тебя в Москве нет, понятно?
Гуня глядел на своего приятеля, как кролик на удава. Возможно ли, чтобы Сазан не знал о бомбе? А собственно, откуда ему знать? Он что, самый умный, что ли? Гуня не засветился ни перед кем, кроме какой-то слепой старушки с болонкой. А откуда этим дуракам найти старушку, у которой мозги поросли щетиной, — она вообще приняла его за почтальона. Если разобраться, так это Сазан ему еще должен. Только подумать, выкинуть школьного приятеля из машины и с работы! Наверняка Сазан чувствует свою вину за то, что Гуне пришлось связаться с этим ашотом… — Поехали, — сказал Сазан.
Гуня встал и, вздрагивая, начал одеваться. Отчим сунул ему в руки черную куртку. Они сошли в холодную, вечереющую подворотню.
Валерий молча посадил Гуню в машину и сел за руль. Колеса взвизгнули, разбрасывая последний рыхлый снег, и через пять минут машина выехала на Кропоткинскую набережную.
В 17:40 на рабочем столе Сергея раздался звонок.
— Тихомиров слушает.
— Это Дмитриев. Звонил постовой и сообщал, что человек с приметами Гуни сошел с троллейбуса на Кропоткинской. Городейский, однако, не звонил.
Гуня и Сазан ушли. Отчим молча стоял посереди комнаты. Сотрудник одного из московских НИИ, он имел слишком мало таланта и слишком много честности, чтобы после перестройки переменить профессию. Он раньше никогда не видел вблизи людей, которые продают непринадлежащие им квартиры, и других людей, которые относятся к этому, как к мелкой неприятности. Он стоял посереди комнаты и раздумывал, что он скажет жене.
Он еще не пришел к определенному решению, когда в дверь позвонили.
— Кто там; — спросил он.
— Милиция. Открывайте.
Отчим в ошеломлении открыл дверь, и в комнату ввалилось целое стадо милиционеров во главе с тем самым лейтенантом, который два дня назад заглядывал в поисках свидетеля.
— Где Баркин? — орал лейтенант.
Отчим немедленно понял, что Валерий был прав, и что, вовремя увезя Федю, избавил семью от скандала.
— Его здесь нет, — сказал отчим. — Какое вы имеете право… Милиционеры уже разбежались по всем комнатам. Один поволок к стене тумбочку и шарил на полатях, где валялись старые санки и ломанные удочки; задница второго торчала из-под ванны. Отчим вдруг с ужасом заметил, что все милиционеры держат в руках огнестрельное оружие.