азал своему отражению в зеркальной стене лифта: «И нечего тут, батенька, улыбаться, как клоун!» – и сел в машину.
Выяснить номер телефона Ольги Павловны он позабыл – кстати, странная оплошность для делового человека, – зато знал, где находится школа. А учительница, в свою очередь, знала, что машину за ней пришлют к трем часам.
– Надеюсь, она пунктуальна, – пробормотал Андрей, посмотрев на ручной хронометр.
Было пятнадцать ноль три.
Выехали они вовремя, даже с запасом времени, но водитель потратил минут десять, пытаясь припарковаться поближе к школе.
– Коллапс, – лаконично прокомментировал Громов дорожно-транспортную обстановку вблизи учебного заведения.
Вдоль улицы на полквартала в обе стороны все условно парковочные места были заняты, а ближе к воротам и вовсе образовалась пробка.
Витя сбегал на разведку и вернулся с сообщением:
– Это все на похороны граждане собрались, заслуженную учительницу провожают.
Судя по скоплению автомобилей, заслуженная учительница вывела в люди немало народу. Люди толпились и во дворе школы, откуда то и дело выбегал, чтобы из-под козырька ладони посмотреть на дорогу, суетливый пожилой дядечка с траурной повязкой на рукаве.
Наконец он замахал руками, как крестьянский мальчик при виде барской кареты:
– Едет, едет!
Толпа во дворе перестроилась в шеренгу по три. В середине колонны Громов разглядел Ольгу Павловну с букетом алых гвоздик и досадливо прищелкнул языком. Очевидно, обсуждение и подписание контракта откладывались.
Мимо с черепашьей скоростью проехал автобус с черной полосой на борту. Дядька-распорядитель забегал с удвоенной скоростью, распихивая по машинам толпу скорбящих. Укомплектованные автомобили один за другим втягивались в траурный кортеж, и в считаные минуты улица у школы опустела.
– Давай за ними, – скомандовал Андрей.
У кладбища история повторилась: найти место для машины оказалось весьма проблематично.
Громов уже был зол, а при виде погоста настроение у него испортилось катастрофически.
Созерцание глухого бетонного забора, из-за которого тянулись вверх ржавые навершия могильных памятников и узловатые черные ветви деревьев, наводило на мысли, которые Громов старательно гнал от себя уже три месяца подряд – с того момента, как Фантомас безвылазно поселился в клинике.
Чутко уловив настроение шефа, Виктор кашлянул и предложил:
– Может, отъедем чуток, подождем на кольце? Отсюда дорога одна.
– Нет, я пойду.
Ему подумалось, что похороны конкретного человека – чужого Громову и оплакиваемого незнакомыми ему людьми – произведут на него менее тягостное впечатление, чем панорама обширного погоста, тихо, терпеливо и неотвратимо поджидающего его Фантомаса.
Заслуженную учительницу хоронили в новой части кладбища, в унылом поле.
На краю длинного ряда свежевыкопанных могил с рычанием ворочался небольшой бульдозер, под ногами было месиво из бурой глины и затоптанной прошлогодней травы, над обнаженными головами провожающих с криками кружили черные птицы. Размеренно бухавший барабан небольшого нестройного оркестра быстро спрессовал атмосферу глухой тоски до плотности войлока – так, что дышать стало нечем.
Громов расслабил галстук и нашел взглядом Ольгу.
Она уже избавилась от цветов и теребила в руках перчатки. Рядом с ней, с видом скорбным до невозможности, ломала руки пухленькая румяная барышня с горящим взором идейной курсистки. Бок о бок с бледной долговязой Ольгой она смотрелась комично, но сама о том не знала и образцово-показательно страдала: кривила губы, утирала слезы, закатывала глаза и дополняла особенно звучные пассажи похоронного оркестра тонким жалобным щенячьим завыванием. Чувствовалось, что терзаться всеми этими муками барышне где-то даже нравится и прекращать это занятие она пока что не собирается.
Похороны меж тем приблизились к финалу: обтянутый кумачом и декорированный черным кружевом дешевый гроб опустили в могилу, и народ потянулся к ней с ритуальными комьями глинистой земли в руках.
Громов поглубже засунул руки в карманы пальто.
Ольга Павловна, наоборот, освободила кулачок от перчаток и встала в очередь к земляной куче.
Сырые комья стучали по дереву гулко и страшно. У гроба кто-то завыл – по-настоящему скорбно, и пухлощекая барышня рядом с Ольгой пристыженно замолчала.
Толпа придвигалась к могиле медленно, по кругу, как вода к сливному отверстию ванны. Простившиеся, замкнув кольцо, отступали в сторону.
Действо шло по заведенному порядку, и вдруг его плавное течение нарушилось.
Что именно случилось, Громов не увидел. Вероятно, кто-то поскользнулся на измазанной глиной траве и упал, толкнув идущих впереди. По плотной массе людей прошла короткая волна, энергично выплеснувшая к могиле знакомую Громову долговязую фигуру.
Ольга Павловна Романчикова закачалась, взмахнула руками, беспомощно вякнула:
– Ай! – и, скособочившись, рухнула в последний приют покойницы.
Толпа загомонила, пошла складками, отпрянула от могилы и вновь прихлынула к ней.
Румяная барышня с надрывом вскричала:
– Ольга! – и закусила кулачок.
Громов выпростал руки из карманов и, решительно работая локтями, полез в гущу событий.
На краю могилы уже лежали и вытянули к упавшей даме руки два мужика в грязнейших комбинезонах – штатные кладбищенские копатели. Отчетливо слышалась неформатная для столь богоугодного мероприятия, как погребение, нецензурная ругань.
Громов прислушался: матерные пассажи исполнялись исключительно мужскими голосами. Ольга Павловна Романчикова, досрочно канувшая в могилу, молчала, как убитая.
Подпихнув елозивший по грязи сапог копателя, Громов опустился на одно колено и заглянул в могилу. В глубине ее со всхлипами и хлюпами ворочалось что-то темное, не особенно-то напоминающее собою элегантную даму в песочного цвета пальто.
– Вы живы? – перекрывая встревоженным голосом чужой неинформативный мат, спросил Громов.
– Я – да, а Жанна Марковна – нет, – донесся до него снизу испуганный голос.
– Вы целы?
– Я – да, а Жанна Марковна – не знаю! Кажется, доски треснули!
– Черт, – Громов тоже выругался. – Вылезайте!
– Только не вместе, пожалуйста, – опасливо пробормотал один из копателей, явно встревоженный неоднократным упоминанием имени усопшей Жанны Марковны.
Громов критически осмотрел существо, извлеченное им из могилы:
– М-да… Придется менять гардероб.
– Там стоит вода, – огрызнулось существо. – Внизу глубокая грязная лужа, и Жанну Марковну опустили прямо в нее!
– Да будет вода ей пухом, – пробормотал копатель.
– Ольга!!!
Откуда-то принесло румяную барышню.
Она возбужденно подпрыгивала, желая, но не решаясь обнять спасенную.
– Я так и знала! Теперь ты видишь?! Она пытается забрать тебя на тот свет!
– Тише, Люся!
Кривясь и морщась, Ольга Павловна в погубленном пальто некогда песочного цвета засеменила прочь от могилы.
Люди перед Олей расступались – не то из уважения к пережитому ею потрясению, не то из опасения испачкаться.
Громов, не заботясь о чистоте своего собственного пальто, решительно взял ее под руку:
– Идемте.
Оля пискнула и скривила чумазое лицо в болезненной гримасе:
– Моя рука…
– Болит?
Громов остановился, посмотрел и присвистнул.
Упомянутая рука висела плетью.
– Должно быть, я ее сломала, – всхлипнула Оля.
– Я отвезу вас к травматологу.
Громов перестроился и подцепил ее под другую руку.
– Олька! Олька! – румяная барышня догнала их и колобком покатилась рядом. – Это он? Тот самый?!
Ее азартный шепот не услышала разве что Жанна Марковна.
Оля убыстрила шаг. Громов поволок ее прочь с заметным ускорением.
– Куда он тебя тащит?!
Коротконогая Люсинда от них явно отставала.
– Куда, куда! В больницу! – не останавливаясь, ответила Оля и невесело усмехнулась: – Традиция, однако!
– В каком смысле – традиция? – сухо поинтересовался Громов, которому не очень-то понравилось, что его непочтительно и с каким-то недобрым намеком назвали «Тот самый».
– Каждая наша с вами встреча заканчивается либо травмой, либо посещением больницы! – объяснила Оля.
– Либо два в одном, – кивнул Громов и тоже усмехнулся.
Жуткая вроде бы история, а ему почему-то стало весело.
Витя, увидев Громова в роли сопровождающего лица какого-то «смоляного чучелка», выронил из округлившегося рта сигарету.
Угадав намерения шефа по его целеустремленному движению к машине, вышколенный водитель мигом растерял свою кротость, растопырил руки и заметался вдоль корпуса авто, как футбольный голкипер в воротах:
– Куда?! Андрей Палыч, нет! Оно же грязное!
– Оно разденется, – не сбавляя хода, пообещал Громов.
– Не будет оно раздеваться! – возмутилось Смоляное Чучелко.
– Еще как будет, – сказал Громов и остановился в метре от Вити, который растопырился морской звездой, прикрывая своим телом обе дверцы разом. – Витя, дай какую-нибудь картонку, клеенку – что-нибудь, что можно под ноги постелить.
– Извиняйте, красной ковровой дорожки не имеем, – пробурчал водитель, неохотно перемещаясь к багажнику.
Открывая его, он с подозрением поглядывал на Громова, видимо, опасаясь, что тот коварно внедрит Чучелко в незащищенную дверь без предварительной санобработки.
Очень удачно в багажнике нашелся картонный пакет с логотипом дорогого магазина.
– Разувайтесь и становитесь на картонку, – велел Оле Громов.
– У меня рука, – напомнила она.
Громов молча опустился на корточки, с треском расстегнул на ее сапогах застежки-молнии и нетерпеливо повторил:
– На картонку!
Испохабленная обувка кувырком полетела в ближайший куст.
– Что вы делаете?! – всполошилась Оля. – Это же мои единственные зимние сапоги!
– Стойте смирно!
Брезгливо морщась, Громов вытолкал скользкие от грязи пуговки из петель и стащил с нее пальто, умудрившись сделать это энергично, но аккуратно, не причинив боли поврежденной руке.