– Ваню помню, да, красивый парень. Он разве не Маринин кавалер?
– Это же не мешает ему быть чьим-то братом!
– Значит, Марина первой успела представить Громову свою протеже? – спросила Оля.
– Ага, – кивнула Ксюша. – Мариночка была большая ловкачка!
– Царство ей небесное, – напомнила подружкам Люсинда и показательно опечалилась.
Сама собой образовалась минута молчания, которую прервал лязг ключа в замке.
– Ольга Павловна, будьте так любезны, выйдите к нам, пожалуйста, – пугающе-вежливым тоном позвал из коридора Громов.
Оля встала. Люсинда тоже вскочила.
– Сидите, – сказала ей Оля. – Я выйду, не съест же он меня.
– Не уверена, – пробормотала Ксюша, фатально разочаровавшаяся в женихе.
Оля вышла в коридор.
Громов барабанил пальцами по дубовой панели и гипнотизировал приближавшуюся к нему девушку взглядом голодного удава.
– Слушаю вас, – вздернув подбородок, сказала Оля.
– Нет, это я вас хочу послушать, – возразил Громов и выбросил длинную руку на манер шлагбаума, отсекая ей путь к отступлению. – Я определился с вопросами, их у меня всего два. – Он придвинулся ближе и обманчиво мягким голосом спросил: – Где дневник и на кого вы работаете?
Юношеский дневник Якова Яблонского нашелся именно там, где его особенно тщательно искали, – в гостевых апартаментах, занимаемых Ольгой Павловной.
– Это что? – спросил Громов, указав на вереницу мелких кухонных помощников, выстроенных на рабочем столе по размеру: кофеварка, электрочайник, ростер, тостер, термос и чашка с подогревом.
– Термос? – прищурилась близорукая Оля.
Из кухонной техники она успела протестировать только электрический чайник.
– Похоже на термос, – согласился Громов, развинчивая блестящий тубус. – Ну-ка, что тут у вас? О! Как необычно!
Он вытащил из тубуса скрученную в трубочку тетрадь.
– Смотрите-ка, это же Яшин дневник!
– Послушайте, – досадливо сказала Оля. – Я не знаю, кто такой этот ваш Яша и чем интересен его дневник.
– Яша – это знаменитый опальный олигарх Яков Яблонский, – охотно пояснил Громов. – А из его юношеского дневника ловкие люди могли бы извлечь уйму ценной информации.
– Понятно, это настоящее сокровище для шпиона. Но я не Джеймс Бонд! – продолжала горячиться Ольга Павловна. – И я не знаю, кто засунул его дневник в этот ваш термос!
– И не мой, и не термос! – замотал головой Громов. – Это контейнер. Видите колечко? Его очень удобно защелкнуть на том тросике, который тянется от вашего окна за забор моего дома.
– Вы это на что намекаете?! – ощетинилась Оля.
– Да какие уж тут намеки, – Громов вздохнул, махнул охраннику, и тот крепко ухватил Ольгу Павловну за запястье здоровой руки. – Отведите девушку в какое-нибудь изолированное помещение без окон. Найдется у меня в доме такое?
– А как же! Например, слепая комнатка в северной башенке, – с горечью подсказала арестованная, успевшая совершить познавательную экскурсию по просторному дому.
– Как хорошо вы подготовились, мисс Бонд! – похвалил ее Громов. – Отлично, посидите в башенке, совсем как принцесса. А Саня будет стеречь за дверью, совсем как дракон! Созреете для чистосердечного признания – зовите меня, я охотно вас выслушаю.
– Вы совершаете большую ошибку, Андрей Павлович, вы заблуждаетесь на мой счет, – оглянувшись на пороге, грустно сказала Оля. – Потом вам будет очень стыдно!
– Мне уже очень стыдно, – признался Громов, глядя на нее со сложным чувством, которое Оля затруднилась классифицировать.
Там были и гнев, и отчаяние, и тоска, и еще что-то – разбираться ей не хотелось, и она отвернулась.
– Какой же я дурак!
Это было бесспорно.
Оля позволила себя увести.
Комната в башенке до сих пор пустовала, потому что никто не удосужился придумать для нее подходящее назначение. Это был некий архитектурный аппендикс – неправильной формы помещение без окон, с необлагороженными штукатуркой или обоями кирпичными стенами и островерхой крышей на деревянном каркасе. Пол был выложен терракотовой плиткой, с потолочной балки свисала грушевидная лампочка на длинном шнуре. Она единственная указывала на принадлежность помещения ко времени более позднему, чем махровое Средневековье.
Ольга Павловна, оскорбленная в лучших чувствах, намеревалась терпеть притеснения без стонов и жалоб, но толком пострадать ей не пришлось. Пока она озиралась, в импровизированную тюрьму доставили раскладушку с полным комплектом спальных принадлежностей, табурет, электрический обогреватель и личные вещи заключенной – сумку и косметичку.
Мобильный телефон, однако, у нее конфисковали, и правильно сделали: разобиженная Оля уже лелеяла мысль позвонить родителям, адвокату, дежурному по УВД, в Страсбургский суд по правам человека и в Организацию Объединенных Наций.
В отсутствие телефона, телеграфа, сквозных отверстий, в которые можно было бы покричать прямо сейчас, и голубей, которых со временем, если ее заключение затянется, можно было бы поймать, приручить и убедить стать почтовыми, никаких возможностей для связи с большим миром не имелось.
Найденной в сумке пилочкой для ногтей Оля без особой надежды поковыряла раствор между кирпичами, вздохнула, выругалась и опустилась на раскладушку.
Делать было нечего, оставалось только ждать, что тиран и деспот Громов к утру проспится, одумается и вернется к идеям демократии и гуманизма.
Оля вот уснуть не могла никак.
Шептать в подушку своеобычное девичье «На новом месте приснись, жених, невесте» Ольга Павловна не стала, потому что настроение у нее было совсем не марьяжным, а эффективного заклинания для вызова Морфея она не знала. Дотошный подсчет воображаемых овец не помогал, дыхательная гимнастика – тоже.
Поняв, что бессонницу ей не одолеть, Оля включила свет, придвинула к раскладушке табурет, соорудив таким образом стол, и достала из сумки пачку школьных тетрадей и ручку с красной пастой.
«Ленин в заключении строчил химические письма, Оскар Уайльд сочинил «Балладу Реддингской тюрьмы», Достоевский прямо на стене своей камеры написал рассказ «Поп и дьявол», – восхищенно напомнил ее внутренний голос. – Но ты, Оля, круче всех! Никто еще, сидя в застенках, не проверял тетрадки с диктантом!»
– Если не я, то кто же? – пробормотала Ольга Павловна, открывая первую тетрадку.
Какое счастье, что она повредила не правую руку, а левую!
«Если не здесь, то где же? – подхватил внутренний голос. – Если не сейчас, то когда же?»
Кажется, он издевался, намекая на неуместность и несвоевременность ее занятия, но Ольга Павловна была тверда, как кирпичная кладка. Она сосредоточилась на работе и успела почеркать и оценить с десяток работ, прежде чем наткнулась на совершенно неправильную.
Во-первых, она была выполнена на листочке, а не в тетради, как положено. Во-вторых, содержала абсолютно посторонний текст, озаглавленный не: «Зимняя сказка», как у всех, а почему-то: «Васька дурак». Причем в дальнейшем тема ограниченных умственных способностей Васьки если и раскрывалась, то как-то невнятно, загадочными пиктограммами в виде смайликов, ноликов, крестиков…
Крестиков?!
Оля ахнула и поднесла листочек поближе к глазам. Перевернула его – и ахнула повторно.
На обороте не было ни букв, ни цифр, ни рисунков, только знакомые учительские подписи: ее собственная, Ксюшина и Жанны Марковны. Каждая – в нескольких вариантах.
– Не может быть! – с чувством произнесла Ольга Павловна – Ах он, паршивец!
«Кто?» – спросил внутренний голос.
До него еще не дошло.
– Овчинников из шестого «В», кто же еще! – она потрясла бумажкой в воздухе. – Это его тетрадка, его почерк, вся его хулиганская манера! Он подделывал учительские подписи, паршивец! Не иначе, завел для папы с мамой фальшивую отчетность. То-то они давно уже не реагируют на двойки и замечания в его дневнике!
«Погоди-ка! – встрепенулся внутренний голос, и в голове у Оли что-то зашевелилось, заворочалось, щелкнуло и сложилось, как пазл. – Значит, «красная метка» – это еще одна тренировочная работа Овчинникова, и подпись Жанны Марковны была поддельной, а могилки с крестиками вообще не несли никакой смысловой нагрузки!»
– Теперь-то я понимаю! – Оля выронила бумажку и схватилась за голову. – Боже мой! Получается, что это Овчинников, дурак несчастный, довел бедняжку ЖМ до инфаркта! Вот почему «красная метка» была у нее в кулаке: она рассматривала Витькино криминальное творчество, и ей стало плохо.
«Верно! – воскликнул внутренний голос. – Помнишь, Люсинда сказала, что Витька курит в туалете, хотя должен был идти к Жанне Марковне? Точно: это она его из-за бумажки с подписями и вызывала!»
– Повезло Витьке, что Люсинда в «пытошную» успела войти раньше его, – заметила Оля. – Был бы стресс у пацана на всю жизнь!
Внутренний голос высказался в том смысле, что хороший стресс с применением родительского ремня Овчинникову не помешает, и Оля пообещала себе – и голосу – заняться этим при первой же возможности.
Сна у нее не осталось ни в одном глазу, и проверять тетради дальше она тоже больше не могла. В мозгу ее с деловитым жужжанием, как пчелы, щекотно роились мысли, в ногах загудели пружинки – ей захотелось вскочить и куда-то побежать.
Оля вскочила и принялась расхаживать по комнате.
Время от времени она застывала в задумчивости, замирала на одной ноге и спохватывалась, уже теряя равновесие. Это было опасно.
«Так и грохнуться недолго и еще что-нибудь сломать!» – припугнул мыслительницу внутренний голос.
Тогда она заставила себя сесть, закуталась в одеяло, закрыла глаза и замерла, пропуская, так сказать, сквозь сито логики раздробленные на мелкие элементы факты, свои соображения и догадки.
Люсинда придумала «красную метку», а Оля в нее поверила – и в дальнейшем объясняла чуть ли не все происходящее действием проклятья, которого на самом деле не было и в помине!
Значит, существовала какая-то другая закономерность, иное объяснение тем фактам, которые она уже привыкла воспринимать как часть одной цельной истории.