Итальянская сборная, когда ее привозят селиться в общежития Дарэмского университета, незамедлительно заменяет всю мебель. Матрасы особенно неприемлемы, сообщают они газетчикам.
Команда из Уругвая приезжает на первую тренировку в спортивный центр Хаунслоу и обнаруживает, что зал перебронирован и уже занят местной скаутской группой. Уругвайцы растерянно наблюдают, как юные следопыты играют в догонялки, чехарду и бегают эстафету, водрузив на голову кресла-мешки; в конце концов спортсмены отправляются на поиски другого тренировочного места.
Футболисты из Северной Кореи, которых поселили в Мидлсбро, жалуются, что не могут уснуть из-за шума аэропорта Тиссайд. Впрочем, принимая у себя этих гостей-коммунистов, местные жители обрели новое понимание связи с Лондоном и другими мегаполисами. “Люди в Мидлсбро чувствуют себя частью страны”, – заявляет официальное лицо.
Самый популярный телесериал в стране – “Человек из Ю.Н.К.Л.”, и русские, как выясняется, так же без ума от него, как и англичане. Все массово ломятся в парикмахерскую в Дарэме и требуют “стрижку под Роберта Вона”[29].
Болгары просят предоставить им команду-противника для тренировки, и группа добровольцев из муниципалитета Манчестера с радостью предоставляет гостям такую возможность. Все получают полное удовольствие от игры, в которой болгары побеждают со счетом 12:1.
Случается небольшой скандал: французскую команду обвиняют во взимании с английских фанатов платы за автографы.
Сообщается, что португальская команда, размещенная в Уилмзлоу, привозит с собой шестьсот бутылок вина и несколько бочек оливкового масла первого отжима, предположив (безошибочно), что удобоваримой замены этим продуктам они в Англии не отыщут.
Испанцам их команда медиков наказывает не пить британскую сырую воду, поскольку от нее им может сделаться нехорошо.
Тем временем футбольного ветерана Рона Флауэрса просят назвать преимущества, какие английская команда получит, играя дома, и он не задумываясь говорит, что главное преимущество – “возможность питаться правильной едой”.
Действительно ли причина в этом или есть какое-то другое объяснение, плотнее связанное с их футболистскими умениями, однако английская команда начала показывать солидный прогресс. За достойной ничьей 0:0 с Уругваем следует победа – 2:0 – над Мексикой. Победа над Францией 20 июля на стадионе “Уэмбли” гарантирует англичанам место в четвертьфинале. Публика начинает замечать уверенную игру, и, похоже, это состязание наконец привлекает к себе внимание не только таких приверженных фанатов, как Джек, но и вообще всей страны.
5
Джеффри сдает задом (автомобиль “остин А60 кембридж”, белый, как волчья ягода, с каштаново-бордовой полосой по борту), выкатывается с подъездной дорожки.
Первые несколько минут из Борнвилла в Уэст-Хит они едут по Бёрч-роуд, мимо дома, где Мэри родилась и прожила первые два десятка лет. Проезжают они и мимо дома номер 18.
– Вот где он живет, – говорит Мэри, показывая за окно. – Занавески, я смотрю, опущены. Держится тихо.
– Где живет кто? – встревает с заднего сиденья Питер.
– Да один человек, давний знакомый.
Мартин поворачивается к брату и шепчет:
– Он в тюрьму попадет.
– За что? Что он сделал?
– Он целовал других мужчин.
Питер распахивает глаза.
– Где?
– Не знаю… в рот, наверное.
Джек хохочет.
– Да он не про это спрашивает. – Подается к младшему брату и говорит: – В общественных туалетах.
Мать оборачивается его одернуть.
– Ладно, вы там, хватит.
– Мам, я не по…
– Хватит, я сказала. – Вновь устраивается на своем сиденье. – Такие мужчины – ниже нижнего. Помнить вам надо только это. Ниже нижнего.
Этот красочный оборот проникает Питеру в сознание и там застревает. Слова мечутся у него в голове остаток пути, который он проводит в задумчивом безмолвии. Семейный автомобиль грохочет мимо Тёрвз-Грин, затем поворачивает на Оук-Уок. Воскресный день, 12:45, на дорогах тишь. Но что-то все-таки меняется, подспудно, однако глубинно, стоит им съехать с главной дороги. Начинается район под названием Лонгбридж-Эстейт. (Позднее он будет называться Остин-Виллидж.) Питеру, младшему из трех сыновей Мэри, это место кажется зачарованным. Старшие братья, сидящие рядом с ним на заднем сиденье, – бесстрастный Мартин, порывистый и нетерпеливый Джек – такого духа словно бы не улавливают, но эта трехрядная дорога отмечает вход в мир, который, как видится Питеру, еще более особенный, чем сам Борнвилл. Они оставляют позади безликие дома, расплодившиеся недавно многоэтажки – 1960-е, одним словом, – и их переносит в места загадочные и волшебные. Здесь три улицы – Кони-Грин-драйв, Сентрал-авеню и Хоксли-драйв, – параллельные друг другу и связанные между собой дорогами поменьше; перекрестия между ними – череда заросших травой круговых развязок, на которых высажены яворы. Все здесь в зелени и листве, покойно. Вдоль каждой основной улицы видны дома, но до чего же чудны́е! Свежевыкрашенные, белые, обшитые внахлест одноэтажки, напоминающие о Новой Англии, – можно вообразить себе их, безмятежные, на берегу океана в Род-Айленде. Как они возникли здесь, в юго-западном углу Бирмингема? Их привезли морем, уже готовые, все двести, из Бэй-Сити, Мичиган, в 1917-м, когда Херберту Остину спешно требовалось поселить рабочих его стремительно развивавшегося автозавода. Позднее их начали продавать молодым парам, нуждавшимся в удобном, умеренно недорогом жилье, – парам наподобие Фрэнка и Берты Агнетт, приобретших такой домик на Хоксли-драйв в 1924 году, где они с тех пор и живут, все сорок два года, к великой зачарованности их внука, малыша Питера, которому в этом доме и его окрестностях нравится все. Ему нравится светлая, заставленная растениями входная терраска, гостиная с причудливой старомодной мебелью, кухонька на задах, где царит пухлобокий американский холодильник, лесенка с деревянными ступеньками за задней дверью, где дом на несколько футов возвышается над землей и есть пространство размером с ребенка, куда можно закопаться, спрятаться, затаиться и слушать взрослую жизнь над головой, тяжелые шаги по половицам, приглушенные голоса. Ему нравится продолговатый сад, его густо засаженные овощные грядки по одну сторону и душистые цветочные клумбы – по другую, разделенные мощеной дорожкой, идеальной для игры в классики. Но это все попросту прелюдия. Эта дорожка ведет тебя ярдов двадцать к настоящему чуду этого места, венцу его во всем великолепии – к убежищу. К бомбоубежищу – так его называют взрослые, хотя у Питера представления о бомбежках самые смутные и такие же смутные представления о том, почему его дедушке с бабушкой когда-то понадобилось строить убежище от бомб. Постройка чудесно замаскирована, крыша покрыта торфом, а деревянная дверь выкрашена в тот же травянисто-зеленый. (В последующие годы, вспоминая визиты в этот дом, Питер отметит, что убежище поразительно походило на дом Бильбо Торбинса[30] в “Хоббите” – книге, которую он некоторое время считал величайшей из всего написанного.) Спускаешься в подземные недра убежища по семи ступенькам, сделанным из кирпича, – лестницу спроектировал сам Фрэнк той жуткой осенью 1939 года, – и ныне, как обычно, Питеру так неймется навестить это место, что он первым делом говорит бабушке:
– Привет, ба, можно я пойду играть в убежище?
Берта улыбается ему, но Питер чувствует в ее улыбке укоризну.
– Лучше после обеда. У нас гости, и тебя им еще не представили.
Урезоненный Питер ждет, пока ему сообщат имена стоящих перед ним людей – высокого бледного мужчины-щепки примерно отцова возраста и коренастого чернявого мальчика чуть поприземистей Джека (хотя на самом деле он старше Джека на два года). На мужчине пиджак и галстук-бабочка, каких Питер прежде не видывал, а на мальчике несуразные длинные шорты ниже колен.
– Это Фолькер, – говорит Берта, представляя мужчину-щепку, – Фолькер – твой троюродный дядя. А это Лотар (представляя мальчика), твой троюродный брат. Они приехали аж из самого Гютерсло, это в Германии.
Гости протягивают руку. Питер на миг смешивается, а потом догадывается, что это для пожатия. Протягивает свою. Джек и Мартин подают и свои. Происходит путаный обмен: две немецкие руки тянутся к трем английским, соприкасаются, сцепляются, расцепляются, сцепляются заново в эдакой колыбели-для-кошки – пылкие, но неловкие рукопожатия. Берта наблюдает, одобрительно сияя.
– До чего же замечательно, – говорит она. – Наконец-то встретились две половины семейства.
Все садятся обедать. Все девятеро несколько стиснуты за маленьким обеденным столом, но Берта сегодня утром настояла, что вся семья должна сесть вместе, и не допустила даже мысли, чтобы кормить взрослых и детей раздельно. Заготовила целое меню холодных закусок. Как всегда, Питера, когда он за столом у бабули с дедом, до странного зачаровывает – и до странного отвращает – предлагаемая снедь. До сего дня он не осознавал, что у бабулиной стряпни немецкий уклон, доставшийся ей от Карла, ее отца, настаивавшего на том, чтобы обучить жену готовить картофельпуффер и шпетцле, айнтопф и риндерруладе[31], и эта традиция передалась трем его дочерям. Питер не знал, что именно это объясняет привкус холодного мяса – оно бывало слаще, или острее, или копченее английской ветчины, какой мать кормила дома, – или странные, ярко-зеленые, уксусные, совершенно несъедобные маринованные огурчики, наваленные сбоку тарелки, где они и остаются всякий раз к концу трапезы, нетронутые. А сегодня еда еще более немецкая, чем обычно. На столе тушеная капуста, жгучая желтая горчица и темно-коричневый, грубый, зернистый ржаной хлеб, совершенно никак не соотносимый с тонкими белыми ломтиками, к каким Питер привык. В ужасе ковыряет он еду у себя на тарелке и одновременно завороженно наблюдает, до чего увлеченно Фолькер с сыном налегают на поданное, время от времени учтиво и одобрительно покряхтывая и то и дело нахваливая: “Чудесно! Лучше, чем дома!”