но с миссис Агнетт и тремя ее сыновьями, а на следующей неделе наши семьи собирались отправиться в субботу в Силверстон посмотреть автогонки. Ни при каких условиях не стала бы она так разговаривать со мной в подобных обстоятельствах – ей бы и в голову не пришло меня порицать или отчитывать даже со всей мягкостью, просто из уважения к моей матери. И тем не менее теперь она выговаривала мне все это, обращаясь и со мной, и со злодеем Тони Бёркотом одинаково, будто мы два сапога пара. Это была ложь и фальшь. Она назначила нам кару – мы должны были остаться после уроков собирать мусор, и до конца дня лицо у меня пылало от стыда, пока она со столь присущей ей добротой не прекратила мои мучения, улучив тихую минутку, отведя меня в сторону, когда завершился последний урок, и сказав: “Ты же понимаешь, что мне пришлось, да?” Я кивнул, не в силах встретиться с ней взглядом, и затем задал странный, едва ли сообразный вопрос, отчего-то терзавший меня последние несколько часов: “А почему на самом деле воды не хватает?” Она объяснила, что с местным водопроводом возникла какая-то неувязка, объявление прозвучало в региональных новостях, произошла авария, пробой, треснула труба в Уэст-Хэгли – название места отчего-то засело у меня в голове, – но волноваться не о чем, скоро починят и все опять заработает, и мне от этого очень полегчало; тут она отвела меня туда, где устроились на травке возле игровой площадки мои одноклассники, два-три десятка детей расставили кружком стулья и под вечерним солнцем слушали, как она необычайно ярко и выразительно читает книгу “Том и полночный сад”[48], придавая жизни персонажам, а иногда (подозреваю) даже обогащая историю присказками и отступлениями собственного сочинения. Она была – и, не сомневаюсь, как ты мог бы сказать мне, остается до сих пор – замечательной рассказчицей.
И, возвращаясь к основному сюжету, уж историю так историю она рассказала нам в тот день в Уэльсе, Питер! Помнишь?
Она вела нас к берегу водохранилища по дикой тропке среди камней и деревьев, а затем, поглядев недолго на воду, сказала:
– Здорово тут, а, ребята?
Мы кивнули. Место было живописное, и, по-моему, я только-только вошел в возраст, когда начинаешь ценить красоту природы. Вместе с тем, как ни крути, это всего лишь водохранилище, не очень-то восхитишься, в общем.
– Никогда не догадаетесь, – сказала она, – что тут внизу, под водой, целая деревня.
И тут мы оба встрепенулись. Твоя мама заметила, что завладела нашим вниманием, и продолжила:
– О да. Под этим озером целая деревня. Подводная деревня. Дома, лавки, церковь. Церковь – главное здание, прямо посередине. Колокольня такая высокая, что она иногда едва не торчит над водой. Рядом лавки мясника, хлебодельца…
– Свечных дел умельца? – подал голос ты, вспомнив детский стишок[49].
– А как же. Все лавки – вдоль одной улицы, а в конце той улицы – деревенская площадь, на ней башня с часами и сцена для оркестра…
– Там, под водой, живут люди? – спросил ты.
– Нет, люди давно уехали. Оставили всю деревню. Бросили. Вот отчего такое странное чувство.
– Может, там внизу водятся привидения. – (Это мой вклад в разговор.) – Призраки людей, которые жили здесь когда-то.
– Очень даже возможно, – сказала твоя мама. – Под водой иногда видны тени. Я всегда думала, что это отражения облаков, но, может, ты прав. Может, это призраки сельчан. – Она обратила на нас взгляд, чтобы проверить, как на нас подействовали ее слова, и, видимо удовлетворившись результатом, сказала: – Ну да ладно, нам, кажется, пора возвращаться к машине. Остальные подтянутся с минуты на минуту и будут голодные.
Она принялась карабкаться обратно к автомобильной стоянке, но мы за ней поначалу не двинулись. Ни ты ни я не хотели уходить отсюда. Ты глазел вдаль на воду, и взгляд у тебя был зачарованный. Я же вглядывался в глубину, пытаясь уловить проблеск тех расплывчатых, невнятных призраков, каких в моем воображении вызвал к жизни рассказ твоей мамы. Вдалеке и слева тянулась еле выступавшая из воды каменистая плоскость, а прямо перед ней из-под поверхности возносилась впечатляющая серая цилиндрическая конструкция. То были, конечно, гравитационная плотина, удерживавшая содержимое водохранилища, и заборная башня. Но в то время я всего этого не знал и никакого особого внимания на эти рукотворные добавки к пейзажу не обратил. Слишком уж увлекся размышлениями об этом чудесном затопленном селении и его водных обитателях.
– Вернемся? – наконец спросил ты. – Нельзя же, чтобы они всю картошку съели, нас не дождавшись.
И вот так мы поели на пикнике и поехали к нашему месту назначения, но в машине говорили мало, слишком увлеченные только что услышанной историей и совершенно неожиданным путешествием, в какое взяла нас твоя мама, – в странствие по затерянному волшебному царству, переполненному самыми что ни есть потусторонними фантасмагорическими образами.
Стоянка жилых прицепов, где забронировали место твои родители, оказалась попросту полем. Полем в глухомани. Тем не менее там было очень красиво. Чтобы туда добраться, надо въехать в Хланбедр со стороны Харлеха и свернуть налево у паба “Виктория Инн”. Через несколько сотен ярдов оказываешься на поразительно узкой дороге, ведущей поначалу вдоль реки Артро. Оглядываясь в прошлое, могу лишь поражаться искусности, с какой твой отец, таща прицеп, преодолел этот путь и не побил машину. Неудивительно, что он, подъехав к стоянке, казался очень довольным собой. Обустраивая прицеп на отведенном ему участке и подключая его к запасному аккумулятору, который прихватил с собой (твой отец в таких вещах, помню, всегда был находчив), он сыпал шутками и был в приподнятом настроении. Побыть с семьей и друзьями в безлюдье – вот что, похоже, открывало его с наилучшей стороны.
Поле, где вы остановились, принадлежало фермеру, чей дом стоял в нескольких сотнях ярдов, угнездившись в небольшом распадке под деревьями. И вот тут наши семьи на некоторое время расстались. Мы сняли на неделю домик самого фермера. Он (его звали Глин) собирался ту неделю провести с женой и дочкой в маленьком сарае, который немудряще оборудовал для жизни, чтобы в летние месяцы сдавать основной дом английским отпускникам, жаждавшим вкусить валлийской буколической идиллии. Пускать людей с жилыми прицепами к себе на поле – инициатива для Глина, судя по всему, в ту пору сравнительно свежая, и она тогда не очень-то сработала: в ту неделю ты и твоя семья были у него единственными постояльцами. Впрочем, Глин, обеспечивая необходимое для жизни, не то чтобы лез из кожи вон. Проточной воды не было – за ней приходилось идти к дому и там во дворе качать ее из колонки, а место утилизации отходов (человеческого организма, скажем так) представляло собой большую прямоугольную яму в земле, прикрытую несколькими досками, сбитыми встык. Через день-другой после нашего приезда из ямы, вынужден сказать, начало заметно пованивать.
В воскресенье 1 июня я проснулся поздно – в девять с чем-то – и лежал в постели, прислушиваясь к попурри приятных звуков, какие нес утренний ветерок: чириканье дроздов, далекое журчанье реки и Бах – первая часть Партиты ми мажор № 3 для скрипки соло, BWV 1006.
Конечно же, последнее в этом списке добавлял ты. Уже тогда ты показал себя юным гением скрипки, а твоя мама не позволяла тебе пропускать ежедневные упражнения, даже в доме-прицепе невесть где. Я выбрался из постели, что-то набросил на себя и вышел на двор фермы, откуда мне видно было поле, и на нем я увидел нечто сюрреалистическое, но зрелищное: пюпитр тебе поставили на свежем воздухе рядом с прицепом, и ты, стоя перед ним в утреннем свете, развлекал овец безупречным исполнением прихотливого сочинения Баха. Ну, я мало что понимаю в классической музыке (а в ту пору не понимал ничего), но мне понравилось – и понравилось так сильно, что досадило будь здоров, когда музыку прервал звук включенного транзистора. Я развернулся и увидел фермерскую дочку Шонед – та сидела на ступеньках, приемник лежал у нее на коленях. Он играл песню, которая мне тогда жутко не понравилась, и я ее с тех пор не люблю – “По-своему”[50]. От этой слезливой патетической баллады у меня свело зубы с первого же куплета, а она все тянулась и тянулась нескончаемо вплоть до своего выспренного финала. Я решил подойти и предъявить Шонед свое мнение.
– Терпеть не могу эту песню, – сказал я ей.
Мы до этого ни разу не разговаривали, и вот эдак представляться вышло резко, но ее, похоже, это не смутило.
– И я, – сказала она.
– Выключи тогда.
– Нет, сейчас что-нибудь получше уже начнется.
– Мне не слышно, как мой друг играет на скрипке.
– В том-то и дело. Я поэтому и включила. А то кажется, будто он кота душит.
На глаз она была примерно моего возраста (на самом деле на год старше), ее бледное веснушчатое лицо обрамляла каштановая шевелюра, кудрявая от природы. Невзирая на жаркое солнце, на Шонед был толстый шерстяной свитер, от которого крепко, но приятно пахло фермерским зверьем. Вид у нее был задиристый, и мое присутствие здесь, посреди ее родных мест, ее, похоже, совершенно не смущало.
– Мне нравятся “Битлз”, – сказала она. – А тебе?
– Да, – сказал я. “Битлз” нравились всем.
Она запела первый куплет “Вернись”[51], я подхватил, и дальше мы пели хором. Но я умолк, осознав, что позади нас возник какой-то человек, – я засмущался. Он появился из сарая, кивнул Шонед, окинул меня быстрым оценивающим взглядом, а затем двинулся через двор к металлической калитке. Вытащил пачку сигарет, закурил, после чего оперся о калитку и, покуривая, принялся оглядывать поля.
– Это мой дядя, – сказала Шонед. Она говорила теперь потише, хотя он бы с такого расстояния не услышал все равно.