Как, возможно, и все мы.
Ярчайшую иллюстрацию разницы между нашими отцами довелось увидеть на следующее утро: маму и нас с Джилл ждал сюрприз. Вроде был уговор, что мы выезжаем в десять утра друг за другом вместе с твоей семьей, как и на пути сюда, но тут мой отец велел нам бросить сборы и объявил, что до вечера мы никуда не едем. Почему? Он втерся в доверие к Глину и его зятю так близко, что они решили отправиться все вместе на рыбалку. Стоял очередной прекрасный солнечный день, и они собирались вверх по Артро, вооружившись удочками, сэндвичами с ветчиной (их предоставила мама Шонед) и дюжиной банок горького “Дабл Даймонд”.
Моя мама отозвалась на эту новость с холодной яростью.
– Ты делаешь что, к черту, захочешь, да? – услышал я ее слова, и меня они потрясли, поскольку слово “черт” я не слышал от нее ни разу. – А нам всем что прикажешь делать до вечера?
– Своди детей на пляж, – беззаботно ответил мой отец. – Встретимся здесь же вечером и поедем домой часов в шесть.
Мама уловила в его голосе ледяную, едва ли не презрительную ноту властности.
– Похоже, дай тебе волю, нас могло бы вообще не существовать, – проговорила она.
Они сказали друг другу еще сколько-то подобных слов, но я их помню плоховато. Наверняка переврал и эти. Но зато памятно то чувство – совершенно новое и леденящее, – что в отношениях моих родителей что-то, возможно, всерьез наперекосяк, и это что-то я до той поры принимал как должное, как некий фон и, несомненно, фундамент моего детского бытия, а оно не таково, каким я его себе представлял, и потенциально может покачнуться и осыпаться, а может даже и рухнуть. (И я не очень-то заблуждался, поскольку в то же лето нас с Джилл на несколько недель забрали в Шропшир наши дедушка с бабушкой, когда мои родители уехали куда-то – кажется, во Францию, – чтобы там восстановить свой брак. Похоже, у них в той или иной мере получилось, поскольку далее – по крайней мере, насколько я помню – все у них стало получше.)
Ну да ладно, это все позже. А пока нам с мамой и с Джилл нежданно выпал дополнительный день у моря, и Шонед, как обычно, была при нас, и мы провели тот день в дюнах у ближайшего пляжа – длинной песчаной полосы, тянувшейся вдоль Мохраса (у англичан он называется Островом ракушек). Именно здесь, в этих дюнах, пока Джилл с мамой купались в море тем утром, Шонед повалила меня на землю, легла на меня всей собой, поцеловала в губы и сказала, что выйдет за меня замуж. Она не просила меня жениться на ней, обрати внимание, – она объявила, что́ произойдет. Выбора мне не оставили – впрочем, я был исключительно польщен и обрадован. И все же, как ни странно, я не помню, что́ сказал ей в ответ.
Так или иначе, наша новая связь доверия и близости позволила мне осмелеть, и я решил оказать Шонед честь – дать ей почитать наш рассказ. На пляж вместе с полотенцами, маской, фрисби и набором для крикета я прихватил и блокнот. Церемонно вручил его ей, и вид у нее был подобающе потрясенный, когда я сообщил, что это мое сочинение (возможно, о твоем вкладе я умолчал) и что я собираюсь, когда вырасту, стать писателем – вернее, я им уже стал. И затем предоставил ей читать, а сам отправился прогуляться по пляжу, лелея сладостное знание, что девочке, в которую я влюблен, прямо сейчас открывается, что ее юный жених ни много ни мало творческий гений.
Я прошел весь пляж, следуя изгибу полуострова (это именно полуостров, а не остров), пока не добрался туда, где пляж делался каменистым, и там побыл некоторое время у промоин в валунах, высматривая креветок или крабов или другие признаки морской жизни. Решил дать Шонед на чтение не меньше сорока пяти минут, поскольку с таким делом спешить не надо. Текст плотный, в нем много изящной словесности, да еще и иллюстрации можно разглядывать. А потому я брел обратно очень медленно, вдоль самого прибоя (прилив почти добрался до верхней точки), иногда по середину голени в воде. Она была холодна, и купаться не хотелось. Время шло, на пляже делалось люднее, в воздухе звенели крики детей, игравших в мяч, бросавшихся с воплями в воду, требовавших родительского внимания. Вечные звуки. В буквальном смысле слова. Прошлое, настоящее и будущее – вот что улавливаешь, слушая детские голоса. Летящий по воздуху шепот, он говорит тебе: все меняется, и все остается прежним. И я до сих пор слышу те голоса вместе с плеском моря, мягко бившегося о пляж, и крики чаек, вившихся надо мной. Вижу себя – того, каким я был в то утро: полосатая футболка, темно-синие шорты, стою в море почти по колено, размышляю… Бог его знает о чем. Ни о чем значимом, рискну сказать, мне просто неймется получить обожание, каким того и гляди оделит меня Шонед.
Когда я вернулся к нашему месту в дюнах, мама с Джилл уже вылезли из воды, накупавшись, и теперь обсыхали. Шонед сидела чуть в стороне, подтянув коленки к подбородку. Жевала яблоко. Я заметил, что блокнот она вернула в нашу пляжную сумку.
– Ну? – спросил я, плюхаясь рядом с ней.
– Что “ну”? – переспросила она, еще раз хрустко откусывая.
– Ты прочла рассказ?
– Да.
Я ждал первых похвал. Они не прозвучали.
– И?..
– По-моему, я в жизни не читала ничего более дурацкого.
Я вытаращился на нее. Трудно было поверить, что она действительно произнесла эти слова. Сперва показалось невозможным.
– В… – Я запнулся. – В каком смысле?
– Ты вообще знаешь хоть что-то про Капел-Келин? – спросила она. – Ты вообще знаешь, где это?
– Конечно, знаю. Мы там остановились по пути сюда на прошлой неделе. У нас там пикник был.
– А, то есть минут десять провели там, да?
Я не ответил. Затем она задала мне вопрос, не относившийся к делу, как мне показалось.
– Ты знаешь, какой у моего дедушки в Рэксеме дом?
– Нет, конечно.
– Ужасный. Это ужасный малюсенький современный дом, окруженный ужасными малюсенькими современными домами на одном большом участке. Стены уже потрескались, крыша течет, а окно в спальне, где я сплю, такое маленькое и так высоко на стене, что кажется, будто ты в тюрьме. Дедушка этот дом не выносит. Он от этого переезда так расстроился, что у него все волосы выпали.
– Какое отношение это имеет к моему рассказу? – спросил я.
– Где, по-твоему, он жил, пока они его не перевезли?
– Пока кто его не перевез?
– Городской совет.
– Не знаю… И где же?
– В Капел-Келине, само собой.
Даже этот ответ был не тем, какого я ожидал. Более того, никакого смысла я в нем не видел.
– Ты хочешь сказать, что он жил под водой?
– Царь небесный, тупее тебя никого не знаю. Деревня еще несколько лет назад не была под водой. Они выгнали оттуда людей и затопили ее. Они затопили всю долину.
Она все повторяла и повторяла это “они”, не объясняя, о чем речь. Это очень донимало.
– Кто? – спросил я.
– Англичане. Вы. Ваша братия.
В этом тоже было мало смысла.
– Зачем им?
– Потому что они хотели сделать водохранилище. Чтобы обеспечивать Англию водой.
Я осмыслил сказанное и затем вынужден был признать:
– Это не очень-то справедливо.
– Не очень-то. И уж точно несправедливо, что мой дедушка, проживший в той деревне всю свою жизнь, вынужден был бросить свой дом и переехать в этот ужасный новый, в Рэксеме. Вот поэтому вся эта дребедень про разрушенные замки, забитые сокровищами, и про людей, которые там катаются на морских коньках, – это просто… – Она подыскивала точное слово, но удалось ей договорить только вот так: – Просто барахло какое-то, если честно.
Я сидел и молчал. Ужасно. Хуже худшего, что со мной вообще приключалось. Хуже измывательств Тони Бёркота и его шайки и хуже той выволочки, которую устроила мне твоя мама. На миг мне показалось, что я расплачусь.
– Но если это правда, – сказал я, не желая, чтобы хоть что-то из сказанного было правдой, – люди бы гораздо крепче на все это злились.
– Ой, люди злятся еще как. Просто до вашей братии никогда не долетает. Вы сюда приезжаете только в отпуск. Но люди злятся, будь спокоен. Слышал бы ты, что мой папа и дядя Тревор говорят об этом. И Капел-Келин – не единственное, что их злит. А вообще всё.
– В каком смысле “вообще всё”?
– Все, что связано с тем, как ваша братия обращается с валлийцами.
– Можно ты не будешь говорить “ваша братия”? Лично я…
Шонед не обратила внимания и продолжила:
– Начать с этой вот дурацкой истории – с принца Чарлза и того, что он будет принцем Уэльским.
– Но принц Чарлз и есть принц Уэльский, – сказал я.
– И кто же это придумал? Мы его не звали быть нашим принцем. Уж если назначать принца Уэльского, пусть он будет валлийцем, может? Почему принц – англичанин?
При такой постановке вопроса встречных доводов у меня не нашлось.
– Нас уже тошнит от того, как нами помыкают, верховодят нами, нашу воду воруют и все прочее. И вот эта его коронация – последняя соломинка.
– Ты разве не будешь смотреть это по телевизору? – спросил я. – Когда его назначат принцем? Я думал, все по всей стране будут по телевизору смотреть.
– Нас в школе, может, заставят, – ответила Шонед. – Но сама я смотреть не стану. Закрою глаза и пальцами уши заткну. – Она уже накрутила себя на полную мощность гнева. – И мне не нравится твой глупый рассказ, и сам ты мне больше не нравишься. И я совершенно точно не пойду за тебя замуж. Отменяется.
Чтобы подчеркнуть сказанное, она ушла болтать к Джилл – к которой едва хоть словом обратилась за всю неделю, – и не успел я понять, что вообще случилось, они вскочили, побежали по берегу вместе, прихватив мою фрисби, и начали кидать ее друг дружке. Я не мог не заметить, что получалось у обеих очень скверно. Но в общем и целом то было слабое утешение – при моих-то литературных устремлениях, столь красноречиво повергнутых в прах, не говоря уже о том, что я был причастен (пусть и совершенно пассивно) к, вероятно, кратчайшей в истории помолвке.