– Изумительно, – сказала Бриджет. – Спасибо вам большое. Проходите в комнату и устраивайтесь. Мы подготовим это все к подаче. – Мартину же, после того как гости прошли в гостиную, она прошептала: – Как твоя семья это будет есть?
– Бог знает, – сказал Мартин. – Бабуле даже французская заправка в салате не нравится.
– Ну, хорошо, что мы наделали кучу сосисок в тесте.
Сатнам и Парминдер зашли в гостиную, но поначалу их никто не заметил. Все вперились в телевизор, где показывали лестницу Святого Павла, а публика под лондонским солнцем ликовала и махала руками.
– О-о, смотрите, – произнесла Берта. – Нэнси Рейган явилась.
Не узнав имени, Долл глянула на Берту и стала первой, кто заметил новых гостей. Встала и пожала руку Парминдер.
– Здравствуйте, Нэнси, – сказала она. – Очень рада с вами познакомиться.
621 апреля 1981 года
В тот день, выйдя на работу после пасхальных выходных, Мартин вернулся в родительский дом и обнаружил там постороннего человека – молодую привлекательную женщину, оказавшуюся гостьей не чьей-нибудь, а отца.
– Кто это там с отцом? – спросил он Питера, проводившего у родителей пасхальные каникулы и сейчас сидевшего за кухонным столом с романом Джона Фаулза в мягкой обложке; уши у него были закрыты громадными наушниками, воткнутыми в кассетный магнитофон “Саньо”. У плиты мама осмысляла инструкцию на упаковке со спагетти – собиралась приготовить “болоньезе”, новое экзотическое добавление к своему кулинарному репертуару.
Питер стащил наушники с головы.
– Что?
– Кто эта женщина там с папой?
– Его секретарша.
Что у отца есть секретарша, Мартин даже не догадывался. (Как и Питер с Джеком, в отношении отцовой рабочей жизни Мартин был непробиваемо нелюбопытен.)
– Ее зовут Пенни, – добавила мама.
– И что же она тут делает?
– Понятия не имею, – сказал Питер.
– Он ей показывает свой новый прибор, – ответила Мэри. – Компьютер.
– Очень хорошенькая, должен заметить, – сказал Мартин, еще раз украдкой глянув в кухонный дверной проем.
– Ты разве не собирался со своей новой девушкой сегодня вечером гулять? – не без подтекста поинтересовался Питер.
– Собирался. Это не означает, что мне нельзя слова сказать о том, что какая-то другая девушка хороша, правда же? Тебе разве не кажется, что она хорошенькая?
– Мне это, если честно, не очень-то интересно в любом случае.
Умолкнув, Питер нацепил наушники, а Мартин – под предлогом забрать из гостиной грязные чашки – отправился туда, чтобы поглядеть, что происходит у отца с этой таинственной секретаршей. Он застал их за журнальным столиком – они передвинули его к телевизору и поставили на него новый портативный компьютер Джеффри. Компьютер был приобретен в магазине в центре Бирмингема субботним вечером и доставлен домой с великим воодушевлением, какого остальные члены семьи разделить во всей полноте были не в силах. Назывался он “синклер зет-экс-81” и представлял собой черный пластиковый ящик, оснащенный четырьмя десятками кнопок с буквами и цифрами, которые выглядели как клавиатура пишущей машинки, но на ощупь так не казалось. Чтобы видеть, что печатаешь, нужно было подключить коробочку к телевизору. Пенни как раз пыталась напечатать на экране какое-то письмо. Мартин увидел, что ей уже удалось сегодняшнее число, слова “Вниманию заинтересованных лиц” и “Спасибо за ваше письмо от”.
– Трудные какие кнопки тут, – пожаловалась она.
– Уверен, вы привыкнете, – сказал Джеффри. – И вообще это очень ранняя разработка. Через год-другой все наверняка улучшится.
– Я бы предпочла обычную пишущую машинку, – отозвалась она. А затем добавила с улыбкой, обращаясь к Мартину, когда он потянулся за ее чашкой: – Здравствуйте.
– Вы допили? – спросил он.
– Да, спасибо. Я Пенни.
– Мартин.
Она бросила взгляд на каминную полку, и улыбка у нее сделалась игривой.
– Я знаю, – сказала она. – Узнала. Вы тут тот, который симпатичный.
Мартин, сроду ни с кем не заигрывавший, не нашелся что на это ответить.
– Почему тут шоколадка все же? – спросила она, имея в виду “кэдберийский” “Дабл-декер”[63], лежавший перед портретом Мартина.
– Ой, даже не знаю, чего он тут лежит… – запинаясь, ответил Мартин, забирая шоколадку и довольно бестолково перекладывая ее на буфет.
Джеффри не терпелось продолжить объяснения.
– Дело в том, что с таким компьютером это письмо придется писать всего один раз. Затем нужно сделать так, чтобы компьютер запомнил его, и когда понадобится отправить такое письмо в следующий раз, достаточно лишь заменить имя. Представляете, сколько сил вам это сэкономит!
– И как же он запоминает письмо?
– А! Вот это, видите ли, интересный нюанс. Здесь применяется пленочная запись. Магнитофон. Мартин, где кассетный магнитофон твоего брата?
– Он его слушает в кухне.
– Пойди принеси его, а?
Питер шумно воспротивился предложению прервать радость от прослушивания Третьего фортепианного концерта Прокофьева ради того, чтобы его отец мог продолжить свою несуразную научную лекцию, но в конце концов обиженно сдался и отнес прибор в соседнюю комнату. Затем ушел к себе в спальню, чтобы там дальше читать роман Джона Фаулза, и эпизоду этому он не придаст никакого значения еще тридцать два года – вплоть до весны 2013-го, уже после того, как умерла миссис Тэтчер, а Британия повоевала с Ираком, погибла леди Диана и чуть было не рухнула мировая финансовая система, разрушены уже были башни-близнецы и пала Берлинская стена, и пятидесятиоднолетний Питер, сидя под лампой у себя в кабинете в Кью, сочинял поминальную речь для отцовых похорон, – и тут его раздавило внезапным, давно отложенным переживанием вины: когда отец пытался заинтересовать их новыми технологиями, никто из них – ни сам он, ни Мартин, ни Джек, ни даже Мэри – никогда толком не слушали, не принимали отца всерьез. Он давно оставил попытки увлечь их латынью или греческим, но вот правда, почему не удалось ему это и применительно к другому его увлечению? Разве не купил он Питеру (за большие деньги) “сони-уокмен”, объяснив, что отныне сыну незачем таскать с собой тяжелый магнитофон, когда б ни захотел Питер послушать музыку? Разве не взял напрокат для семьи первоклассный видеопроигрыватель, поскольку счел, что в этом будущее развлекательного досуга, хотя сам никогда телевизор не смотрел? Разве не взялся привезти домой секретаршу, чтобы показать ей возможности упростить ее работу посредством “синклера зед-экс-81”, поскольку семье его не было до компьютера никакого дела? Почему, размышлял Питер в ту ночь, они никогда не обращали на отца внимания? Возможно, потому, что Джеффри всегда было трудно настырничать, предъявлять свою увлеченность – особенно если учесть, что главенствовала в семье Мэри и всю их супружескую жизнь никогда не пыталась понять ничего из того, что ее муж находил таким интересным, таким насущно важным. Какова бы ни была причина, в тот вечер – вечер 17 апреля 2013 года – Питер оглянулся на 1980-е и вдруг остро посочувствовал своему покойному отцу, столь исполненному тогда тихого воодушевления, того чувства зарождающихся возможностей, какое он не умел выразить, не знал, как им поделиться. В свете лампы в кабинете, в маленьком доме на окраине Кью словно бы как не бывало тех тридцати двух лет и замер ход времени…
Но тогда это было еще в тридцати двух годах впереди. Если же двинуться на еще больший срок – на тридцать шесть лет – в прошлое, в вечер Дня победы в Европе 1945 года, там дедушки Мартина Фрэнк и Сэмюэл сидели в баре паба “Большой камень”, маленьком, обитом деревом, прокуренном закутке рядом с основным залом, но от зала довольно-таки отделенном. В этом уединенном пространстве они курили свои трубки и сигареты в дружеском почти полном молчании и слушали по радио победную речь Короля Георга VI. Мартин и Бриджет заняли в точности те же места, но знать этого не могли – вечером 21 апреля 1981 года, в тот вечер, когда Джеффри привел в дом секретаршу, чтобы показать в действии “синклер зед-экс-81”, в тот самый вечер, когда они отправились в кино на Кингз-Нортон смотреть “Огненные колесницы” и, все еще не готовые попрощаться и разойтись по своим отдельным домам, как раз перед закрытием решили зайти что-нибудь выпить. Но сидели они в приватном баре не напротив друг друга, как Фрэнк и Сэмюэл. Они устроились вплотную, рядом, на одной банкетке, касаясь плечами, прижавшись бедрами. Не спеша, с удовольствием потягивали выпивку, а между глотками целовались, и глядели друг другу в глаза, и растворялись в улыбках друг друга. Разговор тек медленно, нежно и шепотом.
– Понравился фильм? – спросила Бриджет.
– Понравился, – сказал Мартин. – Очень понравился.
– Хороший, да?
– Очень хороший.
– Музыка обалденная.
– Мне тоже кажется, что обалденная.
– Надо купить ее.
– Да, надо.
– Вангелис. Раньше ни разу не слышала.
– Грек.
– Та сцена на пляже…
– Как они там бегут…
– И музыка…
– Красиво.
– Каков был посыл?
– Посыл?
– Как думаешь, был там посыл?
– Верь в себя.
– Следуй своей мечте.
Произнеся эту фразу, Бриджет улыбнулась и добавила:
– Или нет – применительно к тебе. Раз уж ты у нас Голос Разума и все такое.
Мартин сказал с театральным негодованием:
– Мечты у меня имеются.
– Скромные, я уверена.
– Считаешь, я скучный?
– Нет. Я считаю, что ты поразительный. Среди всех, кого я знаю, ты самый упоительно… разумный. – Погладив его по руке, она добавила: – Когда ты последний раз позволял себе настоящий порыв, Мартин? Что-то неожиданное?
И тут Мартин удивил ее, обдумав вопрос и ответив:
– Вообще-то сегодня.
– Сегодня? – Она чуть подалась назад. – Правда?
– Да, правда.
Она выждала, не решит ли он пояснить, улыбка у нее делалась все шире. Мартин молчал, и она сказала: