– Он иногда носил такие – по особым случаям. Интересно, сейчас носит? Может, теперь такое смотрится чуть старомодно… – Она продолжила, говоря отчасти сама с собой: – Я довольно часто с ним виделась – в те времена. Когда была студенткой. Наверное, немножко втюрилась в него, ну… и он в меня.
Питер к таким маминым разговорам не привык и не знал, как отозваться. Иногда ему казалось, что они понимают друг друга безупречно, а бывало и так – например, сейчас, – что между ними целые мили. На рациональном уровне, на поверхности он осознавал, что с годами отдалился от нее и общего у них теперь почти ничего. Но этому противоречили мгновения связи, по-прежнему случавшиеся между ними. В январе, в разгар зимы, она приехала в Лондон навестить его в Королевском музыкальном колледже, и он повел ее на концерт, где играли его однокашники. Отец идти не пожелал – решил остаться на весь вечер в гостиничном номере. Исполняли Hymnus Paradisi Хауэллза[66], его ни Питер, ни его мать прежде не слышали. Места в концертном зале были рядом, а из-за холода мама не сняла шубу, а потому в эту их вынужденную близость Питер, как только началась музыка, счастливо расслабился – все равно что прижаться к теплому, мягкому, бесконечно уютному лесному существу из книги детских сказок. В этом полумладенческом состоянии он отдался музыке, не зная, чего от нее ждать, и оказалось, что он слушает едва ли не самое трогательное произведение за всю свою жизнь. Он знал, что Хауэллз сочинил этот хорал на смерть сына, однако работа получилась посвященной – и Питер сразу же это почувствовал – не только смерти, не только отдельной личной трагедии. В пронзительных диссонансах первой части, в хрустальной, уязвимой мелодии, исполняемой сопрано во второй, Питер слышал выражение горечи каждой утраты, какую понес и он сам, и кто угодно еще, – утраты невинности, утраты детства, возможностей, надежды, – пока музыка не выросла в вой скорби по простейшему и жесточайшему из всех фактов: уходит само время. Кожу у него на голове покалывало от жуткой красоты этой музыки, и он придвинулся еще ближе к матери и знал, что она чувствует то же самое и что эти мгновения, что они делили, пусть и были те уже преданы прошлому, никогда не уйдут из памяти – ни его, ни ее. После концерта они вышли из зала и обнаружили, что на улице повалил снег; возвращаясь в гостиницу, они держались за руки, и, когда Питер мимолетно глянул вниз и заметил, как снежинки ложатся на рукав ее шубы, ему показалось, что и это одно из незабвенных мгновений, а близость у них с мамой абсолютна, нерушима. Но вот теперь, в саду возле нового дома Мартина и Бриджет, почувствовав ее руку рядом со своей и получив это приглашение к неловкой доверительности о каких-то там былых романах, не значивших для Питера ничего, он смутился. К счастью, от необходимости как бы то ни было откликаться на сказанное Питер оказался освобожден: появились Бриджет и Парминдер, принесли поднос с самосами. Все четверо теперь устроились на ограде и принялись закусывать.
– Довольно приятно, – сказала Мэри с некоторой неопределенностью в голосе. – Остро.
– Что у них там происходит? – спросил Питер. – Она все еще идет к алтарю?
– Ей надо не меньше десяти минут на это.
– Из этого сада можно сделать настоящее чудо, – сказала Мэри.
– Да, у нас есть планы, – подтвердила Бриджет, – много планов. Именно из-за сада мы и решили брать дом.
– Дом тоже хороший. Маленький, но приятный. Думаю, вы тут будете очень счастливы.
Бриджет улыбнулась.
– Мне тоже так кажется. Он нам пришелся, как только мы его увидели. Любовь с первого взгляда.
106 июля 1981 года
В обед, как и договаривались, Мартин отправился в кабинет к Бриджет. Она общалась по телефону с мамой.
– Мам, все абсолютно в порядке, – говорила Бриджет в трубку. – Я и близко от Хэндзуорта не живу. Ты была у меня в квартире. Там совершенно безопасно. Никто в Болсолл-Хит не дебоширит… Конечно, я в порядке… Нет, домой не поеду… Так или иначе в Глазго тоже, наверное, скоро начнется. Оно, похоже, везде.
Кладя трубку, Бриджет печально улыбнулась Мартину.
– Ох уж эти родители.
После первых брикстонских беспорядков прошло почти три месяца. Однако в выходные волнения вспыхнули в ливерпульском районе Токстет, в Вулверхэмптоне, в Лестере и Ковентри, а также в Хэндзуорте, а он милях в семи от фабрики “Кэдбери”. Как и со всеми подобными событиями, толком никто не понимал, почему насилие поперло именно сейчас и именно в этих местах; бесспорно, некое сочетание нищеты, безработицы, отчаяния, скверной работы полиции, скверных отношений в местном сообществе и прицельных нападок на чернокожих и людей из других меньшинств – довольно просто выдать список возможных факторов, но не так-то просто понять, почему все началось именно сейчас или отчего, начавшись, так быстро распространилось из горячих очагов вроде Токстета и Мосс-Сайда на столь многие области по всей стране. При растущей безработице в два с половиной миллиона человек лидер лейбористов Майкл Фут[67] неоднократно выступал с речами, в которых винил во всем миссис Тэтчер и ее политику. Даже ее союзники чувствовали, что первые два года премьер-министра оказались катастрофой, и возвращения ее на второй срок не ожидали.
– Видимо, надо благодарить наши счастливые звезды, – сказал Мартин, когда несколькими минутами позже они ехали по борнвиллским улицам, – что нас это все никак не касается.
Бриджет на пассажирском сиденье зеленоватого “остина-аллегро” глянула на Мартина удивленно:
– Что – “это все”?
– Беспорядки, в смысле. – Мартин затормозил возле домика на краю застройки в Пайн-Гроув и объявил: – Приехали.
– Минуточку, – проговорила Бриджет, поймав Мартина за руку, пока тот отстегивал ремень безопасности. – Тебя, может, и не касается. На меня это обобщение не распространяй. Когда мы росли, мои братья и ста ярдов не могли пройти по Говану, чтоб их не дернула полиция. И то же со всеми. Все, что портит наши отношения с полицией, влияет на мою семью и в конечном счете – на меня. Ты же это понимаешь?
Секунду-другую он выдерживал ее взгляд, а затем сказал:
– Да, конечно. Разумеется, понимаю.
То был первый раз, когда он уловил между ними напряжение. Но Бриджет не дала этому напряжению затянуться. Оделила его прощающим поцелуем в щеку и сказала:
– Ну ладно. Пойдем-ка осмотрим этот дворец услад.
Юный мертвенно-бледный маклер ждал их на крыльце. Нервно поздоровался с Мартином и Бриджет – из этих двоих лишь один знал, зачем они здесь. Она попросту думала, что он хочет ее мнения о доме, который желает снять для себя. У Мартина же на самом деле имелся и скрытый мотив.
– Тут очень мило, – сказала она, пока они осматривали две небольшие спальни на первом этаже.
– Места мало, зато уютно.
– Мебель тоже неплохая. Все вроде довольно новое. Сколько просят?
– Двести сорок в месяц.
Глаза у Бриджет распахнулись.
– Потянешь столько?
– Нет, не потяну.
– А. И что же мы тогда тут делаем?
– Может, мы потянем, – сказал он, обнимая ее, – если съедемся.
Миг-другой потребовался ей, чтобы оценить то, что из этого вытекало.
– То есть ты хочешь, чтобы мы жили вместе, – проговорила она, – потому что можно тогда аренду платить пополам?
– Угу.
Бриджет выпросталась из его объятий, подошла к окну спальни и вздохнула.
– Как всегда, Мартин, умеешь ты вскружить девушке голову.
– Ну, это, конечно, не единственная причина. В смысле, я бы хотел… было бы здорово, если б мы…
Бриджет пристально смотрела в окно.
– Мне всегда хотелось посадовничать, – проговорила она. – Можно было б обустроить вон там миленькую клумбочку. И огородик.
– Тут была бы твоя спальня, – несмело сказал Мартин, – она чуть побольше.
– Картошку можно было б растить… – продолжила Бриджет. – Или пастернак. Ты любишь пастернак? Я обожаю пастернак.
– Если только ты вдруг не захочешь, чтобы спальня была общая, конечно. В смысле, решать тут…
Бриджет развернулась кругом.
– Ладно, – сказала она. – Давай.
Мартин опешил.
– Правда?
– Правда. – Тон у нее был сухой и решительный. – Но не подумай, что это все хоть сколько-нибудь из-за тебя. – Она приблизилась к Мартину, формально чмокнула его в губы и добавила: – Это все только ради пастернака. Не забывай.
1129 июля 1981 года, 11:40
Было в той брачной церемонии нечто, из-за чего зрители потянулись в сад. Следующими в дверях показались Джек с Патришей. Посадочных мест на низкой ограде уже не осталось, и они присели на клочке пожухшей редкой травы.
– Напряжение там невыносимое, – сказала Патриша. – Оба на вид ужасно нервничают.
– Ну, какой там у нее вид, толком не разглядишь, – сказал Джек, – потому что фата. Но ты права – кажется, она в ужасе. Его имя произнесла неверно.
– Имя произнесла неверно? – переспросила Мэри.
– Да, не Чарлзом Филиппом его назвала, а Филиппом Чарлзом. Когда супружеский обет давала.
– Может, подумала, что выходит замуж за его отца, – сказала Патриша и хихикнула.
– Надеюсь, это не значит, что брак их недействителен, – сказала Мэри. – Это же не значит, что он недействителен, верно?
– Я бы насчет этого не волновался, мам, – успокоил ее Мартин – они с Сатнамом теперь тоже вышли в сад. – Уверен, архиепископ Кентерберийский знает, что делает.
– Принц Чарлз тоже оплошал только что, – заметил Сатнам. – Заметили? Он сказал “твои”. Что-то мне подсказывает, что полагалось ему сказать “мои”. Он должен был предложить ей “мои” земные блага, а он вместо этого сказал “твои”.
– Елки, – сказал Джек, – при таких раскладах им придется все это дело отменить и переиграть.
– Тут и впрямь задумаешься, – вставила Бриджет, – самые ли они смышленые люди на свете.