– Бессовестность? – предположил Мартин.
– Я собрался сказать “дух предпринимательства”.
– То есть ты считаешь, что жизнь у нашего отца сложилась неудачно, – это ты хочешь сказать?
– Сказать я хочу, – отозвался Джек, – что к пенсии моей – а то и раньше – мы с Эндж обзаведемся вот таким домом.
– Молодец, – сказал Мартин. – Приглашай нас время от времени пожить в гостевом флигеле, ага? – К ним как раз подошел Иэн, очень довольный собой, и ждал, когда его похвалят за то, как он отбил бабулину подачу и выиграл сет. – Здорово, – коротко сказал его отец. – Давай-ка иди собираться.
– Уже? – ошарашенно проговорил Иэн. – А подольше остаться нельзя? Мне здесь прекрасно.
– Мама сказала, что хочет выехать в шесть, – сказал Мартин. – Ты забыл, что тебе завтра в школу?
– Я не понимаю, – сказал Иэн, комкая свои футболки и плавки и запихивая их в вещмешок. – Дети дяди Джека ходят в частную школу, так?
– Так, – сказала Бриджет, вставая достать Лорнино белье из гардероба и чуть не стукнувшись головой о нижнюю балку.
– Но они идут в школу после нас. Через неделю.
– Это нечестно, – сказала Лорна. – Они еще неделю тут с бабулей и дедушкой пробудут.
– Но за частную школу надо платить, да? – не отступал Иэн.
– Надо, – сказала Бриджет.
– Значит, у них семестры должны быть длиннее, чем у нас, а не короче. Иначе это просто зряшная трата денег.
– С этим спорить не буду, – сказала Бриджет, ища взглядом неупакованные вещи.
– А принцесса Диана в частную школу ходила или в публичную? – спросил теперь Иэн.
– Это одно и то же, – отозвалась Бриджет. – Частные школы и публичные школы – одно и то же.
– Правда? Я думал, мы в публичную школу ходим.
– Нет, вы ходите в государственную школу. – Она видела, что он толком не понимает, как это, но объяснять сейчас не было ни сил, ни времени. – Короче, я навскидку не могу сказать, в какую школу она ходила. Но, видимо, в частную.
– Если она была народной принцессой, – сказала Лорна, – значит, должна была ходить в такую же школу, как и все.
– Точно подмечено, милая. – Она обратила внимание, до чего легко прозвучал этот оборот из уст дочери, хотя Тони Блэр[74] выдал его в эфире всего несколько часов назад. Они все смотрели, как он произносит речь, стоя у церкви в своем избирательном округе в Дарэме. Впечатляющее получилось выступление – несомненно, довольно искреннее, однако уж точно и ради того, чтобы поддержать свою популярность среди избирателей-скептиков.
Бросив попытки понять британскую образовательную систему, Иэн обратился к более насущному предмету:
– Мам, можно я сяду с тобой впереди, когда домой поедем?
– Конечно, – сказала Бриджет.
– А как же папа? – спросила Лорна.
Бриджет присела рядом с ней на корточки.
– Я же тебе говорила, милая. Папа сегодня с нами не возвращается. Ему завтра в Бельгию, поэтому он останется в Лондоне с дядей Питером. – Лорна, судя по ее лицу, приуныла, и Бриджет добавила: – Всего на несколько дней.
– Дело не в этом, – сказала Лорна. – Он просто водит гораздо лучше тебя.
Автомобильный поток воскресным вечером означал, что дорога Питера с Мартином в Лондон заняла почти три часа. Поначалу они слушали радио, но вещание, связанное с гибелью Дианы, шло непрерывно, на какую станцию ни переключись. Застряв в трехмильной пробке на М3 прямо под Бэзингстоуком, они сдались, и Питер попросил Мартина поставить в автомобильный проигрыватель диск с Quatuor pour la fin du temps. Они прослушали короткую первую часть молча, а затем и половину Vocalise, pour l’ange qui annonce la fin du temp, и когда скрипка и виолончель сыграли в унисон пронизывающую мелодию поверх “сине-оранжевых” фортепианных аккордов Мессиана[75], Питер сказал:
– Это у Гэвина любимая часть. Говорит, будто Равель с Веберном написали что-то совместно.
У Мартина, чтобы откомментировать это сравнение, не хватало знаний.
– Напомни, кто такой Гэвин? – спросил он.
– Это парень, который перевертывает страницы для нашей пианистки Кьяры. Ну то есть это его основная задача. Он на репетициях и со всяким другим помогает.
– Ты его давно знаешь? Он твой друг?
– Да нет, в общем, а что?
– Ты его упоминаешь третий или четвертый раз уже, вот и все.
– О.
Питер смотрел на автомобили, замершие в пробке. Подумал было, не перестроиться ли, но чутье подсказало ему, что проку не будет.
– Есть ли новости от Оливии? – спросил брат.
– С пятницы никаких. Возможно, будет сообщение на автоответчике, когда окажусь дома.
– Надо тебе завести вот такое, – заметил Мартин, показывая Питеру свой мобильный телефон.
– Через мой труп, – сказал Питер, включая передачу и проезжая вперед на несколько ярдов.
– Этот парламентарий, с которым я во вторник встречаюсь в Брюсселе, – продолжил Мартин. – Напомни мне, пожалуйста, в каких мы с ним отношениях?
– Пол Тракаллей? Мы какие-то братья. Ну, видимо… троюродные. Его бабушка приходилась нашей бабуле сестрой. Тетя Ида. А что, ты собираешься упомянуть о родстве?
– Вероятно. Это могло бы стать некоторым рычагом.
– Ты последнее время часто мотаешься в Брюссель. Тебе там нравится?
– Дело, в общем, не в том, нравится или нет. Я города по-настоящему и не видел. Беру такси прямиком с вокзала до зданий Парламента. А затем обычно сплошь одни встречи несколько дней подряд.
– И как успехи? Уговорил ты этих гадских материковых, чтоб образумились?
– Дело движется потихоньку. Впрочем, черт бы драл, во всем, что касается Евросоюза, катишь камень в горку.
– Ты медали достоин или чего-то такого.
– Может, однажды впишут меня в новогодний список награждаемых[76].
Питер рассмеялся.
– Стоило бы, – сказал он. – По крайней мере рыцарство пусть дадут – за заслуги перед британским шоколадом.
3Бездна птиц
Когда в 1992 году Мартина впервые отправили в Брюссель, шоколадная война рокотала уже почти двадцать лет. В сердцевине ее лежало противостояние двух разных традиций шоколадного производства. Некоторые страны – громче всех выступали Бельгия с Францией – настаивали на строгом определении понятия “шоколад”, имея в виду, что любой продукт, предъявляемый на рынке как шоколад, должен содержать сто процентов какао, не разбавленного никакими иными растительными жирами. В противном случае, по мнению этих стран, существовало бы какое-то другое наименование – “вегелад”, например. Между тем страны с менее пуристским подходом – в том числе Дания и Великобритания, обе состоявшие в Европейском экономическом сообществе с 1973 года, – настойчиво возражали и отказывались менять свои методы производства, которым, по их заявлениям, они следовали десятилетиями. Со времен Второй мировой войны технологи “Кэдбери” разбавляли какао в своем шоколаде небольшим количеством растительного жира (обыкновенно не более пяти процентов), и британской публике он полюбился именно таким. Им обидно было, что французы, бельгийцы и прочие пуристы пренебрегали их шоколадом, называя его “сальным” и заявляя, что он удовлетворяет только детским вкусам, никак не взрослым.
Но единый рынок требовал введения общих стандартов. В 1973 году ЕЭС предприняло первую попытку установить эти стандарты для шоколада – возник черновик “Шоколадной директивы”, ее (на мудреном запутанном языке европейского законотворчества) классифицировали как “вертикальную”, поскольку задача ее состояла в том, чтобы снять все вопросы, касающиеся определенного продукта питания. Попытка оказалась безуспешной и вскоре зашла в тупик. “Кэдбери” (и другие производители так называемого промышленного шоколада – скандинавские страны) менять рецептуру отказались, в связи с чем Бельгия, Франция, Италия, Люксембург, Германия и Нидерланды наложили каждая свои отдельные ограничения на ввоз к себе шоколада. В последовавшие два десятилетия “Кэдбери”, “Терри”, “Раунтри” и другие оказались отлучены от этих прибыльных рынков. Вот и говори после этого о свободном движении товаров.
К началу 1990-х Мартин, теперь уже значительная фигура в отделе экспорта, начал считать создавшееся положение невыносимым. То же казалось и его начальству. Они предложили ему засесть в Брюсселе и взяться за серьезное лоббирование. Он снял служебную квартиру на рю Бейяр, неподалеку от Европейского парламента и, что важнее, неподалеку от Пляс дю Люксамбур, оживленной площади, которую люди между собой именовали Пляс Люкс, со множеством баров и кафе, где журналисты, лоббисты и члены Европарламента любили собираться, знакомиться, договариваться и обмениваться ценными сплетнями.
Вдохновляющее тогда было время в Брюсселе – во всяком случае, по мнению Мартина. Разные члены ЕЭС рвались ко все более тесному союзу. Два суматошных года приведут к подписанию Маастрихтского договора, к началу единого рынка и к созданию Европейской экономической зоны. На горизонте замаячило принятие единой валюты. И хотя Мартин не был уверен, что этот последний шаг целиком в интересах Британии, он оставался по натуре своей упорным еврофилом и приветствовал почти все эти новшества. Враждебность, выказанная любимому для Британии – и для самого Мартина – сорту шоколада, Мартину не мешала, это всего лишь помеха, некая преграда, каких запросто ожидаешь на пути к гармонизации, и Мартин верил, что учтивое отстаивание и терпеливые переговоры приведут к некоему решению. Но вскоре он осознал, что с большинством британских обозревателей, собиравшихся в барах на Пляс Люкс, и в особенности с журналистами он во мнениях не совпадает. Тут большинство считало, что все происходит слишком быстро, от Британии хотят отказа от слишком многих ее коренных свобод, а Евросоюз – не что иное, как вымогательство, состряпанное бюрократами ради власти, но хуже всего другое: это сговор французов с немцами с целью захвата Европы; и, наконец, разумеется (вечный убийственный довод британского контингента), что Мэгги была права и трусы в ее же партии выдавили ее из-за этого. Таковы были аргументы, какие при Мартине вновь и вновь отрабатывали под “Шиме Блё” над плошками с