репла в Питере уверенность, что домой он, как обычно, вернется один, в пустую постель, в ночь бестолковых лихорадочных фантазий…
Питие продолжалось. Постепенно сделалось темно и поздно. Питер был очень пьян, это уж точно. Он стоял на углу, прощался с Гэвином и не мог вспомнить, как он тут очутился.
– До пятницы, значит, – сказал Гэвин.
– До пятницы, – повторил Питер, покачиваясь.
– Последний рывок, – сказал Гэвин.
– Последний рывок, – сказал Питер и вдруг подался вперед и с размаху поцеловал Гэвина в губы. На секунду-другую Гэвин отстранился, но исключительно от изумления, не отвращения; через несколько мгновений он взял Питера за лицо и ответил на поцелуй – в этот раз он вышел долгим, рты раскрылись, языки прильнули друг к другу. Но вот уж пришел черед Питеру отстраниться.
– Я не могу, – тяжко дыша, выговорил он. – Блин. Не могу. Я, нахер, не могу. – И ушел прочь, не прощаясь, не оборачиваясь. Гэвин позвал его, но на улице были люди, сотни людей, и все они говорили о Диане, и Питер его не услышал.
В четыре утра, за час до рассвета, Питер раскрыл створку окна в спальне и выглянул на улицу. Он потел, был уставший и то ли похмельный, то ли все еще пьяный, а может, и то и другое. Его переполняли гнев и презрение к самому себе. Очередная возможность упущена, еще одной вероятной удаче он дал ускользнуть. Одиночество и бессильное бешенство захватили его, и то, что началось как долгий вздох в ночном воздухе, постепенно наполнилось звуком и страстью, пока наконец не превратилось в протяжное рыдание – нечто среднее между стоном эмоциональной и сексуальной неудовлетворенности и воем закупоренной ярости. Когда все кончилось, возник миг тишины, а затем, к своему стыду, Питер осознал, что его услышал какой-то прохожий – может, рабочий с утренней смены или кто-то, обезумевший от бессонницы: с другой стороны улицы донесся мужской голос:
– Понимаю, кореш! Понимаю! Мы ее убили, а? Мы ее убили. Мы все виноваты.
Питер захлопнул окно и поспешил как-то одеться. Решил, что отправится в путь.
Через два с половиной часа он был в предместьях Кихейвена. Мать с отцом все еще будут там вместе с Джеком, Эндж и их детьми – Шарлотт и Джулиэном. Странно это будет – через три дня, проведенных в Лондоне, вернуться в тот романтический старый дом, где у семьи по-прежнему вовсю отпуск. Добравшись на место, он осознал, что час слишком ранний, чтобы всех будить. Он оставил машину на прибрежной парковке над Милфордом-он-Си, и растекавшийся солнечный свет и нежный прибой погрузили его на пару часов в сбивчивый сон. Проснувшись, нашел кафе и съел круассан с двумя чашками крепкого черного кофе. Город был тих, большинство отпускников, похоже, разъехались по домам, и все вокруг было почти целиком в распоряжении Питера. Ему стало полегче, немного прояснилась голова.
На обсаженную деревьями рыхлую гравийную подъездную дорожку перед домом он вкатился в десять тридцать. Дверь была не заперта. Он вошел и обнаружил Джека за кухонным столом, брат пил чай и читал газету. Сегодняшний заголовок гласил: “ВАШ НАРОД СТРАДАЕТ – ПОГОВОРИТЕ С НАМИ, МЭМ”.
– Боже мой, – проговорил Джек. – Вы гляньте, кого ветром принесло. Ты что тут делаешь, братан?
– Ну, у меня был свободный день и занятий, в общем, никаких, – сказал Питер без особой уверенности. – Решил, жалко будет не пользоваться таким местом. Где все?
– Дети проснулись давным-давно. На пляж мы их везти не готовы, и Эндж усадила их за видео. Мама, думаю, смотрит вместе с ними.
Не тут-то было. Питер, уйдя с кухни, наткнулся на маму в прихожей, она обувалась в прогулочные туфли.
– Привет, милый! – выпрямляясь, сказала она, глаза у нее округлились, и вообще удивилась и обрадовалась она в точности так, как и ожидал Питер. – Ты что здесь делаешь? – Он выдал ей, запинаясь, то же объяснение, какое предложил Джеку, и мама сказала: – О, как здорово! Пошли, ты, наверное, устал с дороги. Давай кофе тебе налью.
– Нет, все в порядке, я в городе попил. Ты куда собралась?
– Хотела выйти ненадолго. Думала, прогуляюсь по болотам.
– Отлично, пойду с тобой.
Они отправились вместе, миновали розарий, обогнули теннисный корт и отыскали тропу, ведшую от дальней границы участка через луг – луг, заросший красным клевером, якобеей и ослинником, а за лугом их ждала узкая улочка, застроенная краснокирпичными домиками, а дальше шла основная дорога. Вскоре они уже обходили крошечную гавань Кихейвена, тем утром яхты и рыбацкие лодки покачивались на воде почти неуловимо, а морской ветер извлекал из снастей тончайшие звуки – тихий, случайный, безмерно умиротворяющий звон. Питер с мамой прошли по пешеходной дорожке, следуя ее изгибу вокруг скромного мыса – замок Хёрст и остров Уайт по правую руку, впереди ничего, кроме простора болот и синего неба. Кружили чайки. Насекомые сновали с цветка на цветок. Мэри заговорила:
– Забавно, правда? Терпеть не могу тот фильм.
– Какой фильм? – спросил Питер.
– Ту запись, которую они все смотрели. “Пиноккио”.
– Никогда не видел, – сказал Питер.
– Бабушка водила меня смотреть в войну, – сказала Мэри. – Я совсем девочкой была. И посреди фильма авианалет. Сразу после того, как его кит проглотил. Я и так-то напугалась, а тут самолеты стало слышно. Все бросились к выходам, а дальше мы побежали домой… Бежали домой впотьмах… В бабушкину руку я вцепилась намертво… Фу! Ужасно! Ни за что больше не буду тот фильм смотреть.
Они остановились, и Питер, глянув на мать, увидел, что она, вспоминая, закрыла глаза. А открыв, продолжила смотреть невидяще на длинную тропу перед ними, на обширное озеро соленой воды слева, а справа – на травянистые луга и илистые пустоши, тянувшиеся вниз к морю.
– Когда люди говорят, что в войну бывало хорошо, не слушай их вообще. Никто из тех, кто жив был, когда это все происходило, такого не скажет. Мы каменные были от ужаса – почти все время…
Они двинулись дальше и шли еще минут двадцать, пока деревянная скамейка с видом на море не оказалась слишком уж соблазнительной, мимо не пройти. Питер уже начал сдавать в любом случае – в отличие от матери, для которой нипочем были три часа на площадке для гольфа несколько раз в неделю. Мэри уселась рядом и вынула из кармана упаковку мятных шоколадок. Предложив сыну, спросила:
– Оливии все еще нет?
– Нет.
– Как жалко, что она не смогла приехать на этой неделе. Я бы повидалась с ней, мне в радость.
– Ну, я пытался ее уговорить, но…
– Я знаю, мы ей не очень-то нравимся. Но тут на пару дней всего.
Питер уже было собрался сказать: “Ну разумеется, вы ей нравитесь”, но, поскольку это было вранье, да еще и чистейшей воды, он промолчал.
– Все у вас с ней хорошо, а? – спросила Мэри.
– Само собой.
– Детей на горизонте все еще нет?
Вместо того чтобы ответить на этот вопрос, Питер просто заявил угрюмым обыденным тоном:
– По-моему, она себе нашла другого.
– Ой. – Мэри глянула по-над водой на серую рыхлую махину замка. – Ох батюшки.
– И вообще-то я уже задумываюсь, – продолжил Питер, каждое слово давалось ему со все большим трудом, делалось тяжелее на языке, – что, может, это все чудовищная ошибка. Не только с Оливией, а… со всеми моими женщинами.
Мэри сжала его руку.
– Такое случается, милый. Бог свидетель, у всех бывают ошибки. Но ты парень хоть куда. Быстро найдешь себе еще кого-то. И на этот раз она будет та самая.
– Может быть, – проговорил Питер. А затем ринулся в бездну: – Хотя не уверен, что в следующий раз будет она. Необязательно.
На низкую сланцевую стенку рядом со скамейкой присела птица. Возможно, песчанка, подумала Мэри. Птица склонила голову и повозилась в перьях на брюшке, охорашиваясь нервными тщательными движениями. На этих болотах тысячи птиц: камнешарки, черные казарки, ослепительно белые цапли – и все они искали пищу среди обширных илистых пустошей на границе с Солентом. Мэри подумала, что могла бы до конца своих дней с удовольствием проводить все время, сидя здесь и наблюдая за птицами. Она понимала, что́ ее сын пытается ей сказать, но, к своему мимолетному удивлению, осознала, что ее это не очень-то беспокоит, до такого она уже додумалась и в итоге почувствовала, как накрывает ее глубоким неожиданным покоем.
– Хотел у тебя спросить кое о чем, – сказал Питер, встревоженный ее молчанием и неспособный постичь его. – О том, что ты сказала, когда я был совсем маленький. Мы ехали в машине, все впятером. Куда ехали, не знаю. Едва ли не самое раннее мое воспоминание.
– Давай дальше, – сказала Мэри.
– Ты говорила о геях – и говорила о них так… Употребила этот оборот. Ты сказала, что они “ниже нижнего”.
Вместо того чтобы осмыслить эти слова, вместо того чтобы подвесить их в воздухе, Мэри быстро покачала головой и сказала:
– Понятия не имею, милый. Ты ж не ждешь от меня, что я вспомню, что сказала там столько лет назад. Да и столько всего поменялось с тех пор. Мы тогда через раз не знали, о чем толкуем. Мы были несведущие. Несведущие – вот какие мы были тогда. Это ж сколько лет назад…
– Тридцать, – сказал Питер.
– Ну вот! В другом мире теперь живем. Все изменилось. Все теперь другое, а? Права геев и прочий сыр-бор.
Питер улыбнулся этому обороту. Взял маму под руку и потянул к себе.
– Тебе мое разрешение ни к чему, – сказала она.
– Я знаю. Я сюда приехал не разрешения просить.
– А чего приехал тогда?
Он вздохнул.
– Не знаю. Может… за советом?.. Не знаю.
Теперь между ними повисло долгое безмолвие. Песчанка завершила свой туалет, огляделась по сторонам, быстро осмотрела окрестности и отправилась в полет. Мэри угостилась еще одной шоколадкой и предложила Питеру. Затем сказала неожиданное.
– Ты знал, что Дэвид теперь стихи пишет?
Питер нахмурился.
– Какой Дэвид?
– Дэвид Фоули. Сын Силвии. Помнишь? Ты с ним приятельствовал, когда был мальчишкой.