«Дело в том, что дивизионная, корпусная и зенитная артиллерия в начале 1941 года еще не проходила боевых стрельб и не была подготовлена для решения боевых задач. Поэтому командующие округами приняли решение направить часть артиллерии на полигоны для испытаний. В результате некоторые корпуса и дивизии войск прикрытия при нападении фашистской Германии оказались без значительной части своей артиллерии» [27, с. 261].
Не вяжется это с обычным поведением в частях накануне грандиозного наступления.
И тем не менее ответ лежит на поверхности. Поскольку весь замысел операции привязывался к предстоящей высадке немцев в Великобритании, то и начаться она могла лишь после начала операции «Морской лев». Сталин ждал не конкретной даты, а конкретного события, которое, по информации Разведывательного управления Генерального штаба РККА и советской агентуры (а на самом деле по дезинформации, состряпанной Абвером и СД), ориентировочно ожидалось в конце лета. Вот как легко и просто разрешается загадка советского «дня X».
Шок
«Гитлеровская армия, одобрившая советскую агрессию против Финляндии, напала на нашу страну в момент реорганизации ее армии, когда та еще не была полностью готова к войне… Добавим: напала на союзника…» [1, с. 372–373].
Реорганизация, существенно повышавшая качественный уровень, Красной Армии не грозила, командование просто не успело мобилизовать всех, кого планировало, и насытить части новой техникой, но и без того этой техники, в том числе новейшей, было троекратно больше того, что бросили на Союз немцы, а количество штыков на западной границе даже при незавершенной мобилизации не уступало группировке, стянутой к советским рубежам командованием ОКХ. РККА не была готова к войне с Германией на равных (русская армия, собственно говоря, ни к одной войне не бывает готова, даже к той, к которой готовится), однако Сталин ведь и не собирался сражаться с вермахтом на равных. Он собирался ударить немцам в спину! С главными силами вермахта пусть сражаются англичане, а мы войдем в Варшаву, Будапешт, Бухарест и Стамбул налегке.
Но то, что произошло вечером 21 июня 1941 года, повергло всех в Кремле в шок. В растерянности пребывало не только политическое, но и военное руководство государства.
«Утро воскресного дня было солнечным, смолисто-ароматным… Мы уже собрались выезжать, как вдруг приехавший за нами из Москвы шофер… с растерянным видом сказал:
— Александр Сергеевич, война! — Как война? — Вы разве не слышали? В 12 часов ожидается важное сообщение по радио…
Выступление В.М. Молотова по радио и его сообщение о том, что гитлеровцы бомбят наши города, всех буквально потрясло.
Нам были известны коварство, лживость и лицемерие нацистсткой клики., и все-таки трудно было поверить в случившееся, столь вероломным было нападение гитлеровцев.
…Вспоминая обо всем этом по пути из Подлипок в Москву днем 22 июня 1941 года, я не хотел верить, что война уже разразилась. Почему-то казалось, что если война и наступит, то только тогда, когда мы будем к ней совершенно готовы. Мы и верили и не верили в неизбежность близкой войны» [81, с. 222, 226].
И это говорит заместитель наркома авиапромышленности, специалист по выпуску боевых самолетов! Страна якобы готовится к неминуемому вторжению Германии, а для замнаркома авиацией нападение немцев — новость и неожиданность! Да что там Яковлев! Вот что пишет нарком ВМФ СССР Н.Г. Кузнецов:
«Когда я возвращался в Наркомат (в ночь с 21 на 22 июня 1941 года. — С.З.)… меня не покидали тяжелые мысли: когда наркому обороны стало известно о возможном нападении гитлеровцев? Почему не само правительство, а нарком обороны отдал мне приказ, причем полуофициально и с большим опозданием?» [57].
Это пишет человек, который якобы предупреждал Сталина о возможной немецкой агрессии еще в марте 1941-го!
«Вечером 21 июня мне позвонил начальник штаба Киевского военного округа генерал-лейтенант М.А. Пуркаев и доложил, что к пограничникам явился перебежчик — немецкий фельдфебель, утверждающий, что немецкие войска выходят в исходные районы (вот когда только немцы заняли их. — С.З.) для наступления, которое начнется утром 22 июня.
…И.В. Сталин встретил нас один. Он был явно озабочен (скажите, какая неожиданность! Но ведь если верить всем, Сталину было известно о концентрации немецких войск у советских границ?! — С.З.)
— А не подбросили ли немецкие генералы этого перебежчика, чтобы спровоцировать конфликт? — спросил он.
— Нет, — ответил С.К. Тимошенко. — Считаем, что перебежчик говорит правду.
…— Что будем делать? — спросил И.В. Сталин (это так вождь готовился к обороне, что теперь не знает, что предпринять! — С.З.)» [27, с. 261–262].
Далее последовала пресловутая директива № 1 о приведении частей ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдВО в состояние боевой готовности и о том, чтобы «не поддаваться на провокации».
«Примерно в 24 часа 21 июня командующий Киевским округом М.П. Кирпонос, находившийся на своем командном пункте в Тернополе, доложил по ВЧ, что, кроме перебежчика, о котором сообщил генерал М.А. Пуркаев, в наших частях появился еще один немецкий солдат — 222-го пехотного полка 74-й пехотной дивизии. Он переплыл речку, явился к пограничникам и сообщил, что в 4 часа немецкие войска перейдут в наступление. М.П. Кирпоносу было приказано быстро передать директиву в войска о приведении их в боевую готовность.
Все говорило о том, что немецкие войска выдвигаются ближе к границе (только сейчас, а не в апреле — мае, как утверждает А. М. Василевский. — С.З.). Об этом мы доложили в 00.30 минут ночи И.В. Сталину.
И. В. Сталин спросил, передана ли директива в округа. Я ответил утвердительно» [27, с. 264].
После этого товарищ Сталин отправился почивать, будучи убежден, что в действительности ничего не случится.
«В 3 часа 30 минут начальник штаба Западного округа генерал В.Е. Климовских доложил о налете немецкой авиации на города Белоруссии. Минуты через три начальник штаба Киевского округа генерал М.А. Пуркаев доложил о налете авиации на города Украины. В 3 часа 40 минут позвонил командующий Прибалтийским военным округом Ф.И. Кузнецов, который доложил о налетах вражеской авиации на Каунас и другие города.
Нарком приказал мне звонить И.В. Сталину. Звоню. К телефону никто не подходит. Звоню непрерывно. Наконец слышу сонный голос дежурного генерала управления охраны.
— Кто говорит?
— Начальник Генштаба Жуков. Прошу срочно соединить меня с товарищем Сталиным.
— Что? Сейчас?! — изумился начальник охраны. — Тов. Сталин спит.
— Будите немедля: немцы бомбят наши города!
…Минуты через три к аппарату подошел И.В. Сталин.
Я доложил обстановку и просил разрешения начать ответные боевые действия. И.В. Сталин молчит. Слышно лишь его дыхание.
— Вы меня поняли?
Опять молчание. Наконец И.В. Сталин спросил:
— Где нарком?
— Говорит по ВЧ с Киевским округом.
— Приезжайте в Кремль с Тимошенко. Скажите Поскребышеву, чтобы он вызвал всех членов Политбюро» [27, с. 265–266].
Первой реакцией Сталина («готовившегося к обороне») по свидетельствам очевидцев была твердая уверенность, что «Гитлер обо всем происходящем не осведомлен и срочно необходимо связаться с ним».
«В 4 часа 30 минут утра мы с С.К. Тимошенко приехали в Кремль. Все вызванные члены Политбюро были уже в сборе… И.В. Сталин был бледен и сидел за столом, держа в руках набитую табаком трубку. Он сказал:
— Надо срочно позвонить в германское посольство…
…Через некоторое время в кабинет быстро вошел В.М. Молотов:
— Германское правительство объявило нам войну.
И.В. Сталин молча опустился на стул и глубоко задумался.
Наступила длительная тягостная пауза» [27, с. 266].
А теперь обратим внимание на последовательность первых действий советского командования и политического руководства страны. Это очень важно, и вот по какой причине.
Не ожидая и не предполагая нападения немцев, не имея данных об их группировке, а также не имея на первых порах ни малейшего понятия о направлениях главного удара вермахта и не располагая заранее подготовленным на такой случай оборонительным планом (об этом свидетельствует неуверенный тон директивы № 1) Красная Армия, поставленная перед фактом начавшейся войны, просто вынуждена будет действовать согласно довоенному плану операции (вспомните действия Коробкова утром 22 июня). Вот и посмотрим, какие действия были предписаны планом «Гроза», а заодно перепроверим собственные логические выкладки.
«Я рискнул нарушить затянувшееся молчание и предложил немедленно обрушиться всеми имеющимися в приграничных округах силами на прорвавшиеся части противника и задержать их дальнейшее продвижение.
— Не задержать, а уничтожить, — уточнил С.К. Тимошенко. — Давайте директиву, — сказал И.В. Сталин.
В 7 часов 15 минут 22 июня директива наркома обороны № 2 была передана в округа. Но по отношению сил и сложившейся обстановке она оказалась нереальной, а потому и не была проведена в жизнь» [27, с. 266–267].
Директива гласила:
«…1. Войскам всеми силами и средствами обрушиться на вражеские силы и уничтожить их в районах, где они нарушили советскую границу. Впредь до особого распоряжения наземным войскам границу не преходить (значит, по первоначальным планам переход границы должен был иметь место. — С.З.).
2. Разведывательной и боевой авиации установить места сосредоточения авиации противника и группировку его наземных войск (нарком обороны не имел ни малейшего представления о группировке немецких войск! — С.З.). Мощными ударами бомбардировочной и штурмовой авиации уничтожить авиацию на аэродромах противника и разбомбить основные группировки его наземных войск. Удары авиацией наносить на глубину германской территории до 100–150 км, разбомбить Кенигсберг и Мемель. На территории Финляндии и Румынии до особых указаний налетов не делать…»