Сэмюэль уже сидел на длинной скамье под окнами кухни, когда я открыла раму и поставила проигрыватель на выступ прямо у него над головой. Свет из дома лился на улицу, разгоняя сгущавшиеся сумерки, и падал на широкие плечи и склоненную голову Сэмюэля. Он что-то стругал острым ножом, сдирая похожую на кору кожицу. Под ней обнаружился волокнистый корень, с виду скользкий и мыльный. Немного наклонившись, Сэмюэль достал серебряный тазик из своего деревянного ведра. Он положил корень в тазик, поднял огромный оловянный кувшин и полил корень водой. Потом потер его, будто кусок мыла, и появились пузырьки. Сэмюэль продолжал тереть корешок, пока миска не наполнилась густой пеной. Тогда он отставил ее и достал из ведра два полотенца – маленькое, для рук, и пышное банное. Потом поднялся, закинул первое на плечо, а второе расстелил на скамье. Затем Сэмюэль повернулся ко мне и похлопал ладонью по банному полотенцу.
– Ложись.
Я наблюдала за ним с изумлением и интересом, не понимая, что происходит. Когда я увидела тазик с пеной, то подумала, что, возможно, Сэмюэль делает мне ванночку для ног. Меня мучило любопытство, но я не стала ничего спрашивать. Я поправила юбку и легла спиной на скамью. Сэмюэль протянул руку к окну и включил музыку, пролистывая композиции, пока не нашел нужную. Он перевернул ведро, поставил его в «изголовье» и уселся на этот импровизированный стул. Потом Сэмюэль потянул полотенце, на котором я лежала, и пододвинул меня к краю, так что моя голова оказалась у него на коленях. Он принялся вынимать шпильки из моих волос, освобождая локоны один за другим, разглаживая их руками. Я запоздало сообразила, что пьеса Дебюсси, которую он включил, это «Девушка с волосами цвета льна».
– Какая подходящая музыка, – мягко произнесла я, улыбнувшись.
– Мне она нравится, – непринужденно ответил он. – Когда я ее слушаю, то невольно вспоминаю о тебе.
– И часто ты ее слушаешь? – спросила я. Мое дыхание участилось.
– Почти каждый день на протяжении уже десяти лет, – ровно произнес он.
Мое сердце дрогнуло и замерло. Я не смела как следует вздохнуть. Сэмюэль спокойно продолжил, как будто и не было этого удивительного признания:
– Ты помыла мне голову. Теперь я помою тебе. Этому научила меня бабушка Яззи. Она делает мыло из корня юкки. Это самое лучшее мыло. Юкку, которая растет во дворе у бабушки Нетти, много лет назад посадил мой отец. Вообще-то она здесь не водится, но ему хотелось привезти что-нибудь с собой после двухлетней миссии в резервации. Я выкопал один корешок. Нужно счистить кору, а потом растереть сердцевину – вот тебе и мыло. Я сомневался, будет ли оно пениться, но, как видишь, получилось.
Осторожно придерживая мою голову ладонью, он наклонился, поднял тазик и поставил его поверх полотенца, которое постелил себе на колени. Сэмюэль плавно опустил мою голову в мыльную воду и начал втирать пену в волосы. Тепло коснулось моей кожи. Сэмюэль массировал мои кудри, зарывался в них пальцами, промывал пряди по очереди. Я закрыла глаза. Чувствительность всех моих нервных окончаний обострилась. Я подтянула колени поближе к себе, проводя нежными ступнями по грубой поверхности скамьи. Прикосновения Сэмюэля были для меня сладкой пыткой, которая заставляла поджимать пальцы от удовольствия.
Он продолжал говорить, и музыка его голоса успокаивала не хуже теплой воды.
– Моя бабушка каждую весну стрижет овец, а потом промывает шерсть мылом из юкки. Говорит, так лучше всего. Когда я закончу, твои волосы не будут пахнуть лавандой или розой, зато они будут чистые. И еще бабушка говорит, что корень юкки дает энергию.
– Твоя бабушка такая мудрая. Я все время вспоминаю о ней, когда иду кормить кур.
– Почему? – В голосе Сэмюэля слышалась улыбка.
– Ну, ты ведь говорил, что она всем овцам дает имена, а ведь их так много! А я придумывала имена курам, когда была маленькой и начала заботиться о них после смерти матери. Когда у них появились имена, мне стало легче с ними возиться. Например, у меня были Питер, Люси, Эдмунд и Сьюзен в честь героев «Хроник Нарнии». Но твоя бабушка придумывала другие имена: Лохматый Зад, Морда Как Рыба. Я смеялась каждый раз, когда вспоминала об этом.
– М-м. На навахо эти имена звучат не так ужасно, – ответил Сэмюэль, усмехнувшись. – Увы, если я ничего не путаю, Лохматый Зад и Морда Как Рыба уже умерли, но у нее есть новая овца по имени Морда Как Зад, названная так в честь предшественниц.
Я рассмеялась. Пальцы Сэмюэля сжали мои волосы.
– Ах, Джози. Этот звук нужно разлить по флаконам и продавать.
Я удивленно взглянула на него и встретила улыбку. Сэмюэль отвел взгляд, поднял кувшин и полил горячей водой мои волосы, начиная все сначала.
– Кроме меня самой только мама мыла мне голову, – сонно заметила я. Плавные движения его рук убаюкали меня. – Это было так давно. Тогда я совсем не ценила это удовольствие.
– Ты была ребенком. Дети ничему не знают цены, – тихо отозвался Сэмюэль.
– Я понимаю, почему мама мыла мне волосы, – сказала я. С закрытыми глазами проще было набраться смелости. – Но почему это делаешь ты, Сэмюэль? В салоне я много кому мою голову, но ни один клиент еще не приходил ко мне с ответным жестом.
– Полагаю, я делаю это по той же причине, что и твоя мама.
– Потому что я запачкала и разлохматила их, играя в сарае? – подколола его я.
– Потому что мне приятно заботиться о тебе. – Сэмюэль говорил нежно и искренне.
Моя душа запела от счастья.
– Я так давно забочусь о себе сама, – вздохнула я, тронутая его ответом.
– Я знаю, и у тебя это отлично получается. Ты и о других заботишься с ранних лет.
На этом наш разговор затих, и я не попыталась его продолжить. Сейчас мне просто не хватало энергии. Музыка, волшебство ночи и уверенные руки Сэмюэля погрузили меня в полусон.
Звуки «Грез» Дебюсси поднимались в чернильное небо, а свет, расположенный у нас за спиной, не касался лиц, оставляя их в тени. Сэмюэль приподнял мои пряди, пропустил их через пальцы и слегка оттянул назад, выжимая лишнюю влагу. Я невольно выгнула шею. Потом я услышала, как он отставил тазик в сторону. Сэмюэль встал, все еще придерживая мою голову одной рукой, и полил волосы водой, ополаскивая мыльные пряди и разбирая их пальцами, пока вся пена не стекла на землю.
Он снова принялся скручивать и выжимать волосы, после чего обернул вокруг моей головы маленькое полотенце. Потом Сэмюэль выпустил меня на секунду и оседлал скамейку, устроившись напротив. Он взял меня за руки и потянул на себя. Я села, опустив ноги по обе стороны скамьи, и уткнулась лбом в его грудь. Сэмюэль слегка промокнул влажные кудри, массируя кожу головы. Потом полотенце упало на землю, а он коснулся моего подбородка, заставляя приподнять голову. Его руки пригладили мои локоны, убирая пряди со лба и скул. От предвкушения поцелуя у меня перехватило дыхание, но Сэмюэль вновь запустил левую руку в мои волосы, наклонился ко мне и потерся грубоватой щекой о мою, гладкую, как шелк. Его горячее дыхание щекотало мне шею. В этом жесте было столько любви и нежности, что я не спешила открыть глаза, просто наслаждаясь ласковым прикосновением. Я задержала дыхание, когда его губы скользнули вдоль моего лба и коснулись закрытых век. Потом я почувствовала, что Сэмюэль отстранился, и открыла глаза. Наши взгляды встретились в темноте. Мне ужасно хотелось, чтобы он наклонился и поцеловал меня.
Сэмюэль обхватил мое лицо руками и как будто перестал дышать. Так прошла целая вечность, а потом его пальцы невесомо заскользили по моим плечам вниз и дальше, к запястьям. Сэмюэль взял меня за обе руки. «Лунный свет» Дебюсси доносился до нас нежным шепотом на ветру, а прикосновения, словно капли воды, оставляли на моей коже дорожки, распаляя желание.
– Помнишь, как я впервые взял тебя за руку? – Его голос звучал хрипло.
Мои мысли стали тяжелыми и неповоротливыми, и я с трудом соображала, однако, помедлив, все же ответила:
– Это случилось после нашего спора насчет Хитклиффа. Ты разозлился и не разговаривал со мной несколько дней. – Мне вспомнились собственные обида и смятение и как мне хотелось поскорее помириться. – Я жалела, что вообще подняла эту тему. Просто ты меня очень разозлил. – Я тихо рассмеялась, вспомнив, как Сэмюэль стремился оспорить любое мое предположение.
– Тебе было тринадцать! Тринадцатилетняя девочка – и такая красивая, мудрая, терпеливая… и раздражающая! Я все время думал: «Откуда она все это знает?!» Ты тогда процитировала Писание так, будто специально проштудировала всю Библию лишь затем, чтобы преподать мне урок. А потом ты встала и вышла из автобуса! Я был в таком шоке, что пропустил свою остановку. Все вышли, а я все сидел на месте. В итоге мне пришлось идти пешком от дома водителя. Мистер Уокер забеспокоился, опасаясь, что я задумал какую-нибудь пакость. Могу его понять. Я вел себя весьма странно.
Я посмотрела на наши руки. Сэмюэль медленно выводил круги подушечками больших пальцев, отчего по моей коже побежали мурашки.
– Первое послание к коринфянам, глава тринадцатая… Откуда ты это знала? – Его голос выдавал восхищение. – Да, ты была удивительно умной, но тринадцатилетняя девочка просто не может вот так сходу цитировать Писание.
Я улыбнулась и покачала головой.
– Недели за две до нашего спора я сидела в церкви с тетей Луизой и ее детьми. Папа редко ходил в церковь, зато Луиза таскала туда свое семейство каждую неделю. Она была рада, если я помогала следить за детьми… ну а мне нравилось в церкви.
– Ну, разумеется, – простонал Сэмюэль, перебив меня.
– Замолчи! – рассмеялась я и попыталась оправдаться: – В церкви я чувствовала умиротворение. Музыка успокаивала меня, и мне казалось, что я не одинока. Так вот, в то воскресенье кто-то встал за кафедру и зачитал Первое послание к коринфянам, главу тринадцатую. Я ничего прекраснее в жизни не слышала. Я боялась, что не смогу отыскать ее сама, потому что – да, ты прав, – я не очень хорошо знала Священное Писание. Я сказала тете Луизе, что плохо себя чувствую, и побежала домой, всю дорогу повторяя про себя: «Первое послание к коринфянам, глава тринадцатая, Первое послание к коринфянам, глава тринадцатая», чтобы не забыть. Дома я достала свой…