Дабы узнать добро и горе стран,
Неведомых народам современным,
100. Пустился я в открытый океан,[572]
В одной ладье, с дружиной небольшою,
Которую совет мой ввел в обман.
106. Уж я с своей дружиной постарел,
Когда достиг до узкого пролива,
Где Геркулес поставил свой предел,
109. Чтоб вдаль никто не простирал порыва;[574]
Исчез направо уж Севильи след,
Налево Септа скрылась вглубь залива.[575]
112. «Друзья!» я рек: «изведав столько бед
«В пути своем на запад отдаленный,
«Уже ли мы остаток ветхих лет
115. «Не посвятим на подвиг дерзновенный?
«Вослед за солнцем, по равнинам вод,[576]
«Проникнем смело в мир ненаселенный!
118. «О вспомните свой знаменитый род!
«Должны ль мы жить как звери? Нет! познанья
«И добродетель – цель земных забот![577]»
121. И силою столь краткого воззванья
Я так возжег на подвиг их умы,
Что сам едва в них обуздал желанья.
124. И, обратя к востоку руль кормы,
В безумный путь на веслах, как крылами,
Держась все влево, понеслися мы.[578]
127. Уж ночь являлась с чуждыми звездами
Других небес, а наши каждый раз[579]
Все ниже, ниже зрелись над волнами.
130. Пять раз пылал и столько ж снова гас[580]
Испод луны, с тих пор, как в океан[581]
Путь роковой манил все дали нас.
133. Тогда гора явилась нам в тумане:[582]
Во век не зрел я столь высоких гор!
Мы восклицаем в радости заране;
136. Но вмиг померк от страха светлый взор:[583]
Внезапно вихрь от новых стран родился
И прямо в борт ударил вам в отпор.
139. Три краты чёлн с волнами закружился;
Вверх поднялась корма в четвертый раз,
И, как хотел Всесильный, киль сломился
142. И море с шумом поглотило нас.[584]»
Песнь XXVII
Содержание. Вослед за удалившимся пламенником Улисса и Диомеда, является пред очами поэтов другой пламень, содержащий в себе душу графа Гвидо де Монтефельтро. Привлеченный ломбардским наречием Виргилия, грешник спрашивает древнего поэта о состоянии Романьи, своей родины. Данте, по приказанию Виргилия, описывает графу в кратких, но резких чертах политический быть этой области Италии и в награду за то просит грешника сказать: я-то он. Тогда душа Гвидо, в полной уверенности, что Данте никогда уже не возвратится в мир и, стало быть, не расскажет о его бесславии, повествует, как подал он злой совет папе Бонифацию VIII; как в минуту его смерти пришел Св. Франциск за его душою и как один из черных херувимов вступил с Франциском в спор о том, кому должна принадлежать она; нам наконец Минос осудил его вечно носиться в огне восьмого рва. По удалении пламенника Монтефельтро, странники оставляют восьмой и приходят в девятый ров.
1. Уж пламень смолк и, выпрямясь, ответа
Не издавал и отлетел от нас
С соизволенья сладкого поэта.
4. Тогда другой, вослед за ним явясь,
Меня заставил устремиться взором
К его вершине, издававшей глас.
7. Как сицилийский медный бык, в котором
Его творец впервые поднял вой
(Был он казнен правдивым приговором!), —
10. Ревел так сильно стоном муки злой;
Что истукан, хоть вылит из металла,
Казалось, весь проникнут был тоской:[585]
13. Так скорбь души, пока не обретала
Речам своим пути из тайника,
В треск пламени свой говор превращала.
16. Когда же с воплем прорвалась тоска
Сквозь острие, вдруг огнь заколыхался,
Волнуемый движеньем языка,[586]
19. И начал: «Ты, к кому мой глас раздался,
Ты, по Ломбардски молвивший царю
Улиссу: «Сгинь! с тобой уж я расстался![587]
22. Хоть, может быть, я тщетно говорю, —
Не откажись помедлить здесь со мною;
Смотри: я медлю, а меж тем горю!
25. И если ты сейчас сведен судьбою
В сей мрачный мир из сладостной страны
Римлян, где я в грехах погряз душою,
28. Скажи: в Романье мир, иль гром войны?
Я сам из гор, идущих от Урбино
До скал, где Тибр бежит из глубины.[588]»
31. Еще мой взор влекла к себе пучина,
Когда, толкнув меня, сказал поэт:
«Сам говори: ты слышишь речь Латина,»
34. И я, имев готовый уж ответ,
Не медля начал так свои воззванья:
«О дух, одетый в вечно-жгущий свет!
37. Без войн когда ж была твоя Романья?
В сердцах тиранов там всегда раздор,
Хоть явного и нет теперь восстанья.[589]
40. Как и была, Равенна до сих пор:
Орел Поленты в граде воцарился
И к Червии сень крыл своих простер.[590]
43. Но город твой, что так упорно бился
И кровь французов проливал рекой,[591]
Теперь когтям зеленым покорился.[592]
46. А Псы Верруккьо, старый и младой,
Казнившие Монтанью беспримерно,
Буравят там, где зуб вонзили свой.[593]
49. Не города Ламона и Сантерно,
Что год, то к новой партии ведет
На белом поле львенок лицемерный.[594]
52. И тот, под коим Савио течет,
Как прилежит к горе он и долинам,
Так меж тиранств и вольности живет.[595]
55. Теперь, кто ты, прошу тебя, скажи нам;
Не откажись открыться, чтоб ты мог
Со славою предстать твоим Латинам.» —
58. И, пророптав опять, свой острый рог
Взад и вперед тут пламя покачало
И издало в ответ тяжелый вздох:
61. «Когда б я знал, что дать мне надлежало
Ответ тому, кто возвратится в свет,
Поверь, ничто б огня не взволновало.
64. Но если верить, что из царства бед
Живой никто в мир не являлся прежде,
То, не страшась бесславья, дам ответ.
67. Я воин был; потом в святой одежде[596]
Отшельника мечтал вознесться в рай,
И обмануться я б не мог в надежде,
70. Когда б не жрец верховный – покарай[597]
Его Господь! – вовлек меня в грех новый;
А как вовлек и почему, внимай.
73. Пока носил я бренные оковы
Костей и плоти, все мои дела
Не львиные, но лисьи были ковы.
76. Все хитрости, все козни без числа
Я знал и так поработил им страсти,
Что обо мне повсюду весть прошла.[598]
79. Когда же я достиг уже той части
Стези своей, где время нам спускать
Уж паруса и убирать все снасти, —
82. Что я любил, о том я стал рыдать
И каяться, надежду возлелеяв,
Что тем снищу, увы мне! благодать.
85. Но гордый князь новейших фарисеев,[599]
Воздвигнувший войну на Латеран,[600]
Не на войска Срацин, иль Иудеев, —
88. (Он был врагом для тех из христиан,[601]
Кто не брал Акры с скопищем презренных,[602]
Иль торг не вел среди султанских стран) —
91. Высокий долг о подвигах священных
Забыл в себе, во мне ж унизил чин,
Смиряющий молитвой посвященных.
94. И как призвал Сильвестра Константин,