97. «О! если так, ответишь по неволе,»
Вскричал я, в выю уцепясь ногтьми:[727]
«Иль волоска я не оставлю боде!» —
100. А он: «Пожалуй, все себе возьми;
Но не скажу, кто я, я не открою,
Хоть бей меня, хоть череп проломи.»
103. Уж в волосы вцепился я рукою
И много косм с изменника сорвал,
А он завыл с пониклой годовою;
106. Вдруг слышу вопль: «Что, Бокка, закричал?[728]
Аль челюстью стучать не надоело,
Что лаешь так? кои черт к тебе пристал?» —
109. «Молчи ж,» я рек: «изменник закоснелый!
Тебе упорство не могло помочь:
Позорь твой в мире возвещу я смело.» —
112. «Болтай, что хочешь, убираясь прочь,
Но и о том, что так язык торопит,
Не умолчи, покинув адску ночь.
115. О золоте французов здесь он вопит;
Скажи: Дуеру видел я во рву[729]
На холодке, где бес измену топит.[730]
118. С ним и других тебе я назову:»
Вот Беккерия близ тебя, сложившие[731]
В Флоренции под топором главу.
121. Там, думаю, дель Сольданьер, застывший[732]
С злым Ганнелоном; дале – Трибальдел,[733]
В Фаэнцу ночью двери отворивший.[734]» —
124. Мы прочь пошли, и в яме я узрел
Двоих замерзших так, что покрывает
Глава главу – мучения предел![735]
127. И как голодный жадно хлеб съедает,
Так верхний зубы в нижнего вонзал
У выи там, где в череп мозг вступает.
130. Как Меналипповы виски глодал
Тидей, безумным ослеплен раздором:[736]
Так этот грешник череп раздирал.
133. «О ты, который с столь свирепым взором
Грызешь главу соседу своему,
Скажи, за что,» спросил я: «с уговором,
136. Что если ты по праву мстишь ему»
То я, узнав о вас, о вашей доле,
Предам его позорному клейму,[737]
139. Коль не отсохнет мой язык дотоле.»
Песнь XXXIII
Содержание. Подняв голову и отерев уста о волосы нагрызенной головы, грешник повествует Данту, что он, граф Уголино, вместе с детьми и внуками, предательски был схвачен архиепископом Руджиери, голову которого он теперь грызет, посажен в тюрьму и в ней уморен голодом. Данте, по окончании страшного рассказа изливается в сильной речи против Пизы, родины графа, и за тем, покинув грешника, вступает за Виргилием в третье отделение девятого круга – Птоломею, где совершается казнь над предателями друзей своих. Они обращены лицом к верху, вечно плачут, но слезы тотчас замерзают перед их глазами, и скорбь, не находя исхода из глаз, с удвоенным бременем упадает им на сердце. Один из этих предателей, монах Альбериго, умоляет Данте снять с него куски замерзших слез: поэт обещается и тем заставляет грешника открыть свое имя; при этом, грешник объявляет ему, что Птоломея имеет то преимущество перед другими местами ада, что души изменников упадают в нее прежде, чем кончится срок их жизни, и в пример приводить душу своего соседа по муке Бранки де Ория. Не исполнив обещания, Данте удаляется от грешника, кончая песнь сильным порицанием жителей Генуи.
1. Уста подъял от мерзостного брашна
Сей грешник, кровь отер с них по власам
Главы, им в тыл изгрызенной так страшно,
4. И начал он: «Ты хочешь, чтоб я сам[738]
Раскрыл ту скорбь, что грудь томит как бремя,
Лишь вспомню то, о чем я передам.
7. Но коль слова мои должны быть семя,
Чтоб плод его злодею в срам возник, —
И речь и плач услышишь в то же время.
10. Не знаю, кто ты, как сюда проник;
Но убежден, что слышу гражданина
Флоренции: так звучен твой язык!
13. Ты должен знать, что граф я Уголино,
А он – архиепископ Руджиер,
И почему сосед мой, вот причина.
16. Не говорю, как в силу подлых мер
Доверчиво я вдался в обольщенье
И как сгубил меня он лицемер.
19. Но, выслушав, рассей свое сомненье,
О том, как страшно я окончил дни;
Потом суди: то было ль оскорбленье!
22. Печальное отверстье западни[739] —
По мне ей имя Башня Глада стало:[740]
Погибли в муках в ней не мы одни! —
25. Семь раз луны рожденье мне являло[741]
Сквозь щель свою, как вдруг зловещий сон
С грядущего сорвал мне покрывало.
28. Приснилось мне: как вождь охоты, он
Гнал волка и волчат к горе, которой
Для Пизы вид на Лукку загражден.
31. Со стаей псиц, голодной, чуткой, скорой,[742]
Гваланд, Сисмонди и Ланфранк неслись
Пред бешеным ловцом, в погони скорой.[743]
34. По малой гонке – мне потом приснись —
Отец с детьми попал усталый в сети
И псы клыками в ребра им впились.
37. Проснулся я и слышу на рассвете:
Мучительным встревоженные сном,
Рыдая громко, просят хлеба дети.
40. Жесток же ты, когда уж мысль о том,
Что мне грозило, в скорбь тебя не вводит!
Не плачешь здесь – ты плакал ли о ком?
43. Уж мы проснулись; вот и час приходит,
Когда нам в башню приносили хлеб,
Но страшный сон в сомненье всех приводит.
46. Вдруг слышу: сверху забивают склеп
Ужасной башни! Я взглянул с тоскою
В лицо детей, безмолвен и свиреп.
49. Не плакал я, окаменев душою;
Они ж рыдали, и Ансельмий мой:[744]
«Что смотришь так, отец мой? что с тобою?[745]»
52. Я не рыдал, молчал я как немой
Весь день, всю ночь, доколе свет денницы
Не проблеснул на тверди голубой.
55. Чуть слабый луч проник во мглу темницы, —
Свое лицо, ужасное от мук,
Я вмиг узнал, узрев их страшны лица,[746]
58. И укусил я с горя пальцы рук;
Они ж, мечтав, что голода терзанье
Меня томит, сказали, вставши вдруг:
60. «Отец! насыться нами: тем страданье
Нам утолив; одев детей своих
В плоть бедную, сними с них одеянье.»
61. Я горе скрыл, чтоб вновь не мучить их;
Два дня молчали мы в темнице мертвой:
Что ж не разверзлась, мать-земля, в тот миг!
67. Но только день лишь наступил четвертый,
Мой Гаддо пал к ногам моим, стеня:[747]
«Да помоги ж, отец мой!» и, простертый,
70. Тут умер он, и как ты зришь меня,
Так видел я: все друг за другом вскоре
От пятого и до шестого дня
73. Попадали. Ослепнув, на просторе[748]
Бродил я три дни, мертвых звал детей…[749]
Потом… но голод был сильней, чем горе!»
76. Сказав, схватил с сверканием очей
Несчастный череп острыми зубами,
Что, как у пса окрепли для костей.[750] —
79. О Пиза! срам пред всеми племенами
Прекрасных стран, где сладко si звучит![751]
Когда сосед не мстит тебе громами,
82. То пусть Капрайя двинет свой гранит,[752]
Чтоб устье Арно грудой скал заставить,
И всех граждан волнами истребит!
85. Коль Угодин себя мог обесславить
Позорной сдачей стен твоих врагам,
За что ж на казнь с ним и детей оставить?
88. Век новых Фив! уж по своим летам[753]
Невинны были Угуччьон с Бригатой[754]
И те, которых назвал грешник вам. —
91. Мы прочь пошли туда, где, весь объятый[755]
Тяжелым льдом, лежит не вверх спиной,