Глава V
Чтобы спасти то, что еще можно было спасти от разгрома, Эд Уандер торопливо сказал в микрофон:
— Да, ребята, боюсь, что сегодня мы потерпели неудачу. Конечно, такое может случиться с самыми лучшими программами, когда все идет без заранее написанного сценария, и мы имеем дело с гостями — непрофессионалами. Так что давайте теперь немного послушаем музыку, а позже я, может быть, расскажу вам кое-что о том, как мы себе представляли сегодняшнюю передачу. Джерри, запусти музыку по кругу!
Красная лампочка погасла, свидетельствуя, что Студия Три больше не подключена к эфиру, и прогремел голос Маллигэна по интеркому из контрольной будки:
— Уандер! Немедленно ко мне в кабинет!
Эд Уандер страдальчески закрыл глаза.
Открывал он их осторожно и постепенно. Иезекиля Джошуа Таббера и его дочери Нефертити в студии не было. Элен Фонтейн и Базз Де Кемп все еще сидели за столом. Базз глупо хихикал. Он вытащил кухонную спичку, зажег ее об ноготь большого пальца и зажег сигару, которую жевал все это время.
— Вот это настоящее шоу! — провозгласил он. — Если бы все время передавали передачи с такими шуточками, я бы стал слушать радио.
— Мне очень жаль, Крошка Эд, — сказала Элен. — О, матерь божья, какой кавардак!
Эд посмотрел на контрольную будку техника. Дженсен Фонтейн и Маллигэн уже покинули ее, очевидно направившись в кабинет Маллигэна, чтобы подготовить гильотину.
Эд подошел к звуконепроницаемой двери студии, открыл ее, переступил порог контрольной будки и вошел. Хмурый Джерри продолжал возиться со своими приборами.
— Что случилось? — спросил Эд.
Джерри взглянул на него снизу вверх и вытащил изо рта трубку, чтобы удобнее было говорить.
— Мы получаем одну восьмую вторичного эха, по силе равного оригиналу.
— Что это значит?
— Если ты хочешь быстро рехнуться, попробуй послушать что-нибудь с вторичным эхом от половины до одной десятой, — проворчал Джерри, сунул трубку обратно в рот и вернулся к своему занятию. — Я это сейчас исправлю.
— Какого черта… — пробормотал Эд. Он повернулся и вышел из будки. Элен и Базз как раз покидали Студию Три.
Элен сказала:
— Мы пойдем к отцу вместе с тобой. Это не ты виноват.
Базз сказал, не вынимая сигары:
— Может быть, газете нужен радио-ТВ редактор, и ты получишь работу у нас.
Эд уставился на него.
— Самое время насмехаться, ты, бездельник. Все это была твоя идея.
Базз хихикнул.
— Прости. Я не думал, что старик настолько с приветом. Ты уловил его выражение, с которым он налагал проклятие на радио? Эх, ну и сенсация бы это была, если бы оно сработало. Если бы он действительно проклял радио. Ну и сенсация!
Эд направился к холлу, буркнув:
— Ну так можешь уже начинать писать статью.
Они вошли в офис. Базз озадаченно спросил:
— Эй, парень, что ты хотел этим сказать?
Эд задержался у стола Долли. Долли неистово отвечала на звонки.
— Да, да, мы в курсе. Помехи приема Техники над этим работают. Очень скоро все будет в порядке. Спасибо, что вы позвонили.
И снова:
— Да… да, мы знаем, что передача не проходит. Техники…
Эд, Элен и Базз продолжали путь. Газетчик обернулся и посмотрел через плечо на конторскую девушку. Он обратился к Эду:
— Что происходит?
— Проклятие происходит, — сказал Эд. Он придержал дверь открытой для Элен, и они вошли в кабинет Маллигэна.
Дженсен Фонтейн стоял посреди комнаты, явно ведя обратный отсчет времени до взрыва. Когда Эд вошел, он взревел:
— Уандер, ты уволен!
— Я знаю, знаю, — сказал Эд. Он подошел к телеэкрану новостей, занимавшему значительную часть одной из стен, и включил его. Фонтейн, Маллигэн, Элен и Базз уставились на него. Это была не та реакция, которой они ожидали, зная Эда Уандера.
Эд подождал, пока экран очистится от помех. Этого так и не произошло. В конце концов Эд его выключил и произнес отсутствующим тоном:
— Телевидение — это тоже разновидность радио. Хотел бы я знать, действует ли радар?
Он повернулся к Дженсену Фонтейну и Маллигэну.
Фонтейн, очевидно, решил, что Эд его не понял. Он снова взревел:
— Ты, идиот, ты позволил этому подрывному атеисту выступать на МОЕЙ радиостанции! Повторяю, Уандер, ты уволен!
— Знаю, — буркнул Эд. — Точно так же, как все, кто работал на радио и телевидении. Спокойной ночи всем.
Эда Уандера разбудил голос будильника:
— Вас ждут у телефона.
Ворча, он стряхнул с себя сон. Ему снился Иезекиль Джошуа Таббер, который собирался наложить заклятие на еду. Эд Уандер и Нефертити, которая по какой-то неведомой причине была в бикини, неистово пытались отговорить старика. Эд почесал свои узенькие усики.
Его модный ТВ-стерео-радио-фоно-магнитозаписывающий будильник произнес снова, на этот раз громче:
— Вас ждут у телефона.
Эд зевнул:
— Ага, слышал, — и включил устройство. Появилось лицо Маллигэна.
— Крошка Эд! — вскричал Маллигэн. — Куда ты пропал?
Эд снова зевнул.
— Никуда. Вы забыли, что я уволен?
— Ну, послушай, мы что-нибудь придумаем с этим. Видишь ли, Крошка Эд…
Пока Маллигэн говорил, Эд Уандер включил телевизор. Когда экран осветился, Эд вздрогнул. Он переключился на другой канал, затем на следующий. Одна восьмая вторичного эхо продолжала паразитировать на радиоволнах. Эд выключил телевизор.
Маллигэн говорил:
— Мистер Фонтейн, возможно, поторопился.
— О, я бы не сказал, — заметил Эд.
— Ну, во всяком случае, похоже, что он поговорил с дочерью, и мисс Фонтейн на твоей стороне. Они хотят, чтобы ты заехал к ним. Эй, послушай, а ты вообще знаешь, что творится?
— Да, — сказал Эд.
Маллигэн не обратил внимания на его слова.
— Это пятна на Солнце, или что-то в этом роде. Ни одна станция в мире не работает на прием.
— Ага, — сказал Эд. Он только сейчас сообразил, что ни Маллигэн, ни Фонтейн не слышали, как Таббер произносил проклятие. Они были слишком заняты тем, что орали на Джерри в контрольной будке, чтобы он отключил передачу.
— Ну так что, Крошка Эд? Ты собираешься увидеться с мистером Фонтейном?
— Нет, — сказал Эд.
Он выключил телефон и уставился на него. Он понял, что осуществил свое заветное желание, о котором он и не знал, что оно у него есть. Он повесил трубку в разговоре с Толстяком.
Эд хмыкнул. Чего ни Маллигэн, ни Фонтейн не понимали, так это того, что нет смысла беспокоиться о том, чтобы вернуться на работу на радио — по крайней мере, до тех пор, пока не вернутся радио и телевидение.
Когда он побрился, принял душ и оделся, он решил, что завтрак в его собственной автоматической кухне его не привлекает, и что он спустится в аптеку на углу и закажет себе какую-нибудь колбасу и яйца. Ему было над чем подумать, но он не торопился начать обдумывание. Он последний раз оглядел себя в зеркале ванной комнаты. Тридцать три года. Десять лет потрачено на то, чтобы попасть в редеющие ряды шоу бизнеса. Почти пять лет терпеливо работать на телевидении и радио. И теперь в тридцать три безработный. Великолепно. Но почему-то он не чувствовал себя так скверно, как должен был бы чувствовать.
Он повернулся, чтобы идти, но затем снова развернулся к зеркалу и осмотрел свои узкие усики. Тоненькая полоска усов была на лице почти каждого агрессивного молодого сотрудника в возрастном промежутке от тридцати до сорока. Это было современно.
Эд Уандер взял баночку с NoShav и втер средство в полоску волос. Затем взял полотенце и стер волосы прочь. Эд снова глянул в зеркало и удовлетворенно кивнул.
В аптеке было порядочно народу, но Эду удалось занять место у фонтана. Большинство посетителей собралось вокруг стойки с журналами. Эд был знаком с управляющим этого места и увидел его, стоящего рядом.
— Что происходит? — спросил Эд.
— Сколько лет занимаюсь этим делом, никогда не видел такого интереса к комиксам, — ответил тот. Почти все уже распродал, а еще и полдня не прошло. Я заказал еще.
— Комиксы?
— Угу. Что-то стряслось с телевидением и даже, с радио. Одна из газет пишет, что это саботаж Советского Комплекса. Какие-то научные штучки, которые они придумали у себя в Сибири. Как бы то ни было, пока они все не наладят, никто не сможет смотреть телевизор. Моя жена и дети, пожалуй, спятят, но пока это продолжается, я уверен, что будут раскупать комиксы.
— Никто ничего не наладит, — пусто сказал Эд. — Так все теперь и будет.
Управляющий посмотрел на него.
— Не будь психом, Крошка Эд. Как можно жить без телевизора?
У Эда не было никакого желания спорить. Он бросил еще один взгляд на взрослых с пустыми лицами, толпящихся у полок с комиксами, отвернулся и набрал себе завтрак и кофе. Он изо всех сил старался пока не засорять мысли тем вопросом, который все время пытался в них пробиться. Когда он задумывался об этом, то начинал бояться, что это будет нелегко.
Все же, закончив завтрак, он вернулся в гараж под домом и взял Фольксховер. Скорее всего, он нарывается на неприятности, на несомненные неприятности. Но он выехал на Хаустон-стрит, к пустырю, где стояли палатки Таббера и его дочери. Девушка сказала, что старик не помнит слов, которые произнес в гневе, и очевидно, что он изрекал проклятия, когда был в гневе. Нужно было обращаться с ним так, чтобы не разгневать его. Может быть, существовал способ вернуть все, как было. Если ему, Эду, удастся этого добиться, тогда у него будет время разобраться с тем, чтобы вернуть себе работу.
Пустырь, где стояли палатки, был пуст.
Эд тупо посмотрел на него. Он должен был помнить. Они сворачивались и собирались уезжать, когда он и Баззо уговаривали Таббера выступить в передаче.
Эд на некоторое время задумался. Наконец он снова поднял Фольксховер в воздух и направился к зданию «Таймс-Трибьюн». Недавно миновал полдень, но Баззо приходил на работу весьма произвольным образом, чтобы не сказать большего. Было столько же шансов обнаружить его на работе в обеденное время, как и в любой другой момент.
На улицах было необычно много людей, большинство; которых бесцельно прогуливались. Перед кинотеатрами стояли длинные очереди.
Эду повезло. Базз Де Кемп был за своим столом в комнате городских новостей. При приближении Эда он поднял глаза. Эд нашел стул, развернул его и сел на него верхом лицом к спинке. Они с Баззом посмотрели друг на друга.
— Ты раскрутил сенсацию? — наконец спросил Эд.
Базз пожал плечами и выудил сигару из коробки, которую достал из ящика стола.
— Я написал статью. Ее напечатали на восьмой странице утреннего выпуска. Какой-то умник-редактор решил, что это отличная хохма, и отредактировал ее, — тон Базза стал неприятным. — Улучшил, как мог. Добавил разных шуточек.
— Значит тебе никто не поверил, а?
— Конечно нет. Я сдался. Посмотри на это с точки зрения городского редактора. Ты бы в это поверил?
— Нет, — сказал Эд. — Нет, не поверил бы.
Они снова некоторое время смотрели друг на друга.
Наконец Эд откашлялся и произнес:
— Я только что был на пустыре, где Таббер проводил свои выступления.
— Ну и..?
— Они уехали. Ни следа. Я думал, что смогу поговорить с ним и его дочерью. Она достаточно внятная.
Базз обдумал его слова.
— Пойдем в морг, — сказал он наконец, поднимаясь с места.
Эд Уандер последовал за ним из комнаты городских новостей по коридору в другую комнату. Там главенствовал древний тип, который неторопливо кромсал нечто, очевидно представляющее собой стопку вчерашнего выпуска «Таймс-Трибьюн», огромными ножницами. Он пробурчал что-то в адрес Базза, который пробурчал что-то в ответ, и больше они не обращали друг на друга внимания.
— Таббер, — пробормотал Базз Де Кемп и выволок кипу скоросшивателей. Он принялся просматривать их.
— Таббер, Таббер, Иезекиль Джошуа. Есть.
Он вытащил папку с металлическими кольцами, отнес ее к солидному столу, сел и открыл ее. Там были три очень коротких вырезки, даты публикации которых были надписаны на каждой сверху карандашом. Базз быстро просмотрел их, передавая их затем по очереди Эду Уандеру.
Базз откинулся на спинку стула и покачал головой.
— Всего лишь объявления о его митингах, начиная на несколько лет назад. Место расположения палатки, время начала проповеди. Название его первой проповеди: «Нация обедняет себя?» Никакой информации о том, откуда он прибыл и куда может направиться.
Эд Уандер сказал мрачно:
— Дженсен Фонтейн считает, что Таббер — это псевдоним.
Базз покачал головой.
— Такое имя не может быть псевдонимом. Никто, кроме помешанных на Библии родителей, не повесит на ребенка такую кликуху. Никто сам себя так не назовет.
— Он сказал, что он не христианин.
— Может быть, и нет, но его родители были христианами. Возможно, проповедниками. Когда он впадает в гнев, то начинает изъясняться, как трясун или что-то вроде. Он, должно быть, нахватался этого еще в детстве. Послушай, Крошка Эд, ты очень хочешь его найти? И зачем? И что случилось с твоими усами?
Эд почесал гладкую кожу там, где еще сегодня утром были пучки усов. Он пробормотал самообвинительно:
— Может быть теперь, когда я больше не способный молодой человек, делающий карьеру, я не должен выглядеть как таковой?
Базз Де Кемп посмотрел на него, по-птичьи склонив голову, и зажег сигару, которую до сих пор просто мусолил во рту.
— Это непохоже на Крошку Эда Уандера, — сказал он.
— А что похоже на крошку Эда Уандера? — сердито спросил Эд.
Базз ухмыльнулся.
— Обычно он идет, куда ветер дует.
— Не понимаю, как тебе удается со мной ладить, — фыркнул Эд.
— Сам удивляюсь, — ухмыльнулся Базз. — Может быть потому, что я к тебе привык. Ты когда-нибудь замечал, как мы ладим с людьми, к которым привыкли? Почему-то очень не хочется расставаться с кем бы то ни было, кого хорошо знаешь.
— Значит, к тому времени, как ты узнал, что я из себя представляю, ты уже ко мне привык и не смог меня избегать, а?
— Примерно так. Слушай, как сильно ты хочешь найти старину Таббера?
Эду никогда не удавалось по-настоящему рассердиться на насмешки Базза Де Кемпа. Но если когда-нибудь он и злился, то никак не сейчас.
— Не знаю, — проворчал он. — Наверное, я дурак. Если он меня увидит, он, пожалуй, наложит такое заклятие, которого хватит раз и навсегда, как гемофилии. Но я ввязался в эту историю с самого начала, и теперь поздно отступать.
Базз Де Кемп внимательно разглядывал его.
— Какая тебе в этом польза? — Он выдохнул дым, не вынимая изо рта сигары. — Я имею в виду, кроме стремления к смерти.
— О, господи, — пробормотал Эд. — Развлечений я ищу. Да никакой мне в этом пользы. Какая вообще в этом может быть польза?
Газетчик покачал головой.
— Это и впрямь никак не похоже на Крошку Эда Уандера. Ну ладно. Я возьмусь за это. Может быть, найдется запись о рождении Нефертити, или запись о браке самого Таббера, и это даст намек на то, где они живут. Может быть, у АП-Рейтер что-то на него есть. Выметайся отсюда и свяжись со мной попозже. Я тоже чувствую что-то вроде того, что и ты. Что я встрял в эту историю с самого начала.
Эд Уандер спустился в автобар на углу с идеей заказать себе что-нибудь покрепче. Его мысли настолько были заняты Таббером и заклятиями, что он не замечал толпы, пока не оказался в сотне футов от входа в бар. Первым его впечатлением было, что здесь произошел несчастный случай, или, что более вероятно исходя из размеров толпы, какое-нибудь покушение. Стрельба или что-то в этом роде.
Это было не так.
Перед дверью в бар стоял полисмен, выстраивая толпу в очередь, которой можно было управлять. Внутри на полную громкость орал музыкальный автомат.
— Все в порядке, становитесь в очередь. Становитесь в очередь, все в порядке, — как заведенный, повторял полисмен. — Становитесь в очередь, или никто не попадет внутрь.
— Что случилось, офицер? — спросил Крошка Эд.
Коп устало ответил:
— Стань в очередь, парень, стань в очередь, если хочешь выпить. Все становитесь в очередь.
— Стать в очередь за чем? — уставился на него Эд.
— За выпивкой, за выпивкой. Каждый может зайти внутрь, чтобы взять две порции, или на полчаса — смотря что исчерпается раньше. Так что стань в очередь.
— Какого черта? — возмутился Эд. — Я не настолько хочу выпить.
Кто-то в очереди обиделся на это.
— Ага, как же, — грубо отозвался он. — Так что ты будешь делать, парень, весь день разгуливать по улицам туда-обратно? Телевизор не работает уже…
Кто-то еще присоединился к его протесту, и прежде чем первый закончил свою жалобу, чей-то более сильный голос перекрыл его.
Эд отправился прочь, пораженный до глубины души. А ведь все случилось только лишь прошлой ночью. Еще и двадцати четырех часов не прошло.
Когда он шел назад к стоянке, где припарковал Фольксховер, то заметил, что такое творится не только около баров. Рестораны, кафе-мороженые, аптеки, все были заполнены и переполнены, и перед ними стояли очереди. Везде, где были музыкальные автоматы, они были включены на полную громкость. Владельцы заведений быстро делали деньги, но Эд не мог понять, откуда эти деньги берутся. Даже при нынешнем уровне государственного благосостояния средний гражданин не имел средств, необходимых для беспрерывного посещения ресторанов и баров.
Эд сел в свой ховеркар и некоторое время сидел, размышляя. Наконец он включил машину и направился к месту назначения. Он хорошо помнил адрес, но никогда не был там. Найдя дом, он стал перед экраном идентификации и нажал на кнопку.
Раздался голос:
— Крошка Эд! Входи, я сейчас буду.
Эд открыл дверь, вошел и прошел несколько ярдов от входа к комнате, которая явно служила одновременно гостиной и библиотекой. Эд пришел в изумлении при виде обстановки. Комната выглядела как кинодекорация, изображающая интерьер позапрошлого года. Стены были украшены репродукциями, которые Эд смутно припоминал из прошлого, но они ничем не походили на школу возрождения сюрреализма, которая сейчас была в моде. Можно было подумать, что владелец повесил картины потому… ну, не исключено, что они ему нравились. Поступая таким образом, можно в два счета заработать репутацию психа. В том же духе были стулья, столы, фурнитура. Прямиком из лавки антиквариата, вышедшие из моды несколько декад назад.
— Здравствуй, приятель, — раздался голос. — Пришел узнать насчет Мэнни Леви для этого шоу со свами?
Эд Уандер посмотрело на хозяина дома, с трудом восстанавливая порядок в мыслях, нарушенный странным интерьером комнаты.
— Свами? — непонимающе переспросил он.
— Ходящий по огню. Ты пару дней назад упоминал о ходящем по огню. Что с тобой, Крошка Эд? Ты помнишь меня? Я Джим Уэстбрук, несколько раз участвовал в твоей передаче «Час необычного», пятьдесят долларов за участие, плата наличными вперед.
Эд Уандер потряс головой.
— Слушай, — сказал он. — Где ты был последние двадцать четыре часа?
— Здесь.
— В этом доме?
— Ну да. Я был занят работой, требующей сосредоточенности.
— Ты включал телевизор?
— У меня нет телевизора.
Эд Уандер уставился на него так, словно инженер рехнулся.
— У тебя нет телевизора? У всех есть телевизоры! Но как же ты…
Джим Уэстбрук терпеливо сказал:
— Я думаю, если бы передавали что-нибудь интересное, что мне захотелось бы посмотреть, я бы мог пойти к соседям или друзьям. Но уже много лет, откровенно говоря, я не знаю таких передач.
Эд Уандер устало закрыл глаза. Затем открыл их и сказал:
— Сейчас нет времени разговаривать о таких вещах, но что ты делаешь в свободное время? Слушаешь радио, ходишь в кино?
— У меня нет свободного времени, — спокойно ответил Джим Уэстбрук. — Один или два раза в неделю я занимаюсь лозоходством. Затем, внизу в подвале у меня есть фотолаборатория, электронная мастерская, мастерская для деревообделочных работ, и еще я устраиваю небольшую машинную мастерскую. Кроме того…
— Понятно, — сказал Эд. — Хватит. Ты и так наговорил столько, что на троих хватит.
— Сядь и расслабься, — непринужденно сказал Джим.
Эд осмотрел комнату. Он состроил гримасу, прежде чем опуститься в одно из доисторического вида кресел, сверх меры оснащенное всякими приспособлениями. К его удивлению оно оказалось удобным, несмотря на дурацкий с точки зрения моды вид. Оно, должно быть, относилось еще к пятидесятым годам.
— Послушай, Джим, ходящий по углям свами отменяется — по крайней мере, откладывается. Ты потом поймешь почему. Прямо сейчас мне некогда объяснять тебе подробности, которых ты наверняка потребуешь. Вот что я пришел спросить у тебя: чудеса возможны?
Джим Уэстбрук сел в кресло напротив гостя, лицо его стало крайне внимательным.
— Чудеса какого рода?
— Ну, нечто, затрагивающее всех. Скажем, универсальное проклятие.
Инженер пожевал губу.
— Понимаешь, разговор о таких вещах сразу упирается в трудности с терминологией. Стоит только использовать термин «чудо», «магия», «проклятие», как интеллектуалы моментально приходят в ярость, как будто у них здесь кнопка. Но если не вдаваться в семантику, то ответ на твой вопрос будет «да». Похоже, чудеса происходили, и не исключено, что они происходят и сейчас или могут происходить.
Эд поднял руку.
— Погоди минутку. Назови хотя бы одно.
— Хоть дюжину, если хочешь. Моисей, перед которым расступились воды. Иисус, накормивший множество людей несколькими рыбами и семью хлебами.
Эд разочарованно произнес:
— Но ведь даже неизвестно, жили ли они на самом деле.
Джим Уэстбрук пожал плечами.
— Мусульмане точно так же убеждены, что Магомет творил различные чудеса, а того, что он реально существовал, никто не отрицает. Или возьми для примера Святую Терезу из Авилы. Она, судя по всему, умела левитировать. Думаю, что это назвали бы чудом или магией большинство ее современников, да и большинство наших. Я всего лишь настроен против использования этого термина. Я полагаю, что левитация — это, ну, нормальное свойство некоторых определенных личностей. То, что этого никто не понимает, еще не делает это чудом, когда кто-нибудь, например, Святой Дунстан, Архиепископ Кентерберийский осуществляет данное действие. Без подготовки я могу тебе назвать такие имена тех, кто умел левитировать: Святой Филипп Бенитас, Бернард Птолемей, Доминик, Френсис Ксавье и Альберт Сицилийский. Потом еще Савонарола, которого видели парящим в паре футов над полом его камеры в подземной тюрьме как раз перед тем, как его сожгли.
— Все это религиозные фанатики, — запротестовал Эд. — Я им не верю. Помешанный на религии может вообразить, будто видел все, что угодно, когда он завелся. Я старый скептик после этой моей передачи.
Хозяин дома скривил рот.
— Хорошо. Был еще Д. Д. Хоум. Свидетели его полета никоим образом не были религиозными фанатиками, а они видели, как он вылетел из одного окна и вернулся обратно через другое, и это происходило на десятом этаже. Еще? Миссис Гаппи и Реверенд Стейнтон Мозес, совсем недавно и проверено выдающимися научными фигурами.
Эд Уандер чувствовал себя несчастным. Он потрогал кончик носа левым указательным пальцем. Ему хотелось почесать свои более не существующие усики.
Джим Уэстбрук смотрел на него, слегка подняв брови, ожидая следующего вопроса.
Просто чтобы что-то сказать, Эд обвел жестом комнату.
— Что ты пытаешься доказать этой ненормальной комнатой, Джим? — Поскольку инженер, похоже, не понял вопроса, он добавил. — Вся эта вышедшая из моды мебель, никакого автобара, никакого телевизора, примитивные картины на стенах — если ты считаешь это картинами.
Джим Уэстбрук сухо сказал:
— Веласкес и Мурильо — это не совсем кроманьонские рисунки на стенах, Крошка Эд.
— Ну да, но что твои друзья говорят об этой дикой обстановке?
Уэстбрук внимательно оглядел его, слегка кривя рот в печальной усмешке.
— У меня не так-то много друзей, настоящих друзей, Крошка Эд. А те, которые есть, обычно согласны со мной. Они находят эту комнату уютной, что самое важное, и имеющей все необходимое, что по важности занимает второе место. Кроме того… — он засмеялся, — … по меньшей мере некоторые из них предпочитают Веласкеса агониям в стиле возрождения сюрреализма, принадлежащим Джексону Сальвадору.
Внезапно Эд понял, что сообразительный инженер, сидящий напротив него, вовсе не питает особой симпатии к Эду Уандеру. Эта догадка была для Эда откровением, поскольку он был знаком с Уэстбруком уже несколько лет и всегда находил с ним общий язык. Он несколько раз выступал у Эда в передаче «Час необычного», так как увлекался нетрадиционными предметами и, похоже, был авторитетом во всем, начиная с парапсихологии, и заканчивая космическими путешествиями. Кроме того, у него была озорная страсть насмехаться над традиционным научным образом мыслей, и он был подлинным Чарльзом Фортом в том, чтобы найти материал, при помощи которого забить священную корову.
Эд всегда думал о Джиме Уэстбруке как о друге и только теперь сообразил, что тот никогда не проявлял взаимности. Эд не успел подумать, а у него с языка уже сорвалось:
— Джим, почему ты меня недолюбливаешь?
Его собеседник вновь поднял брови и некоторое время молчал. Наконец он медленно произнес:
— Люди редко задают такие вопросы, Крошка Эд. А когда задают, то редко на самом деле хотят получить ответ.
— Нет, ты ответь, — эти слова он тоже произнес помимо желания.
Джим Уэстбрук откинулся на спинку кресла.
— Ладно, приятель. Правда заключается в том, что я не недолюбливаю тебя. Я вообще к тебе никак не отношусь. Знаешь что? Ты — стереотип, как почти любой человек. Мы превратились в нацию стереотипов. Почему, во имя всего святого, все девушки хотят походить на последний секс-символ, Брижитт Лоран? А они хотят. И коротышки, и толстушки, и высокие. А все молодые бизнесмены с амбициями тоже хотят выглядеть абсолютно одинаково в своих костюмах от Брукс Бразерс. Они хотят соответствовать образцу до той степени, где это соответствие становится смешным, нелепым. Что, черт побери, случилось с нашей цивилизацией? Ты помнишь, когда мы в последний раз вспоминали такое понятие, как индивидуальность? Индивидуальные особенности? Мы боимся выглядеть иначе, чем сосед, боимся, что наш дом будет хоть чем-то отличаться от его дома, боимся водить другую машину.
— Значит, ты считаешь, что я такой же стереотип, как другие.
— Да.
Он сам этого просил, но когда инженер выложил это все напрямик, Эд Уандер начал медленно закипать. Он ядовито сказал:
— А ты, разумеется, не такой.
Джим Уэстбрук криво усмехнулся.
— Боюсь, назвать человека стереотипом, это все равно, что сказать, что у него нет чувства юмора, или что он плохой водитель, или что он скверный любовник.
— Не считай, что я повторяю прописные истины, — фыркнул Эд, — но если ты такой умный, почему ты не богат?
Джим перестал улыбаться, и в его голосе прозвучало почти сочувствие, когда он ответил:
— Я богат. Почти так богат, как вообще может быть богат человек. Я делаю то, что хочу делать, и уже достиг или в состоянии достигнуть того, к чему стремлюсь. Или ты говоришь о деньгах? Если речь о деньгах, то у меня есть все, что мне нужно. Может быть, если бы я потратил больше времени, в особенности, если бы я посвятил этому все свое время, я бы получил больше. Но мне и так не хватает времени, чтобы заниматься тем, чем мне хочется, так не будет ли это глупостью с моей стороны тратить больше времени, чем это необходимо, на зарабатывание денег?
— Я уже слышал такие разговоры, — сказал Эд. — Но я всегда замечал, что те, кто действительно соображает лучше других, выбираются наверх.
— Я не стану с тобой спорить, приятель, — мягко сказал Джим Уэстбрук. — Вопрос только в том, что считать верхом. Один парень по имени Ллайл Спенсер, который был президентом Ассоциации Научных Исследований, провел исследования коэффициентов интеллектуальности. Он выяснил, что верхушка ученых и инженеров имеет средний IQ примерно 135. Верхушка бизнесменов — 120. Спенсер указал, что большинство президентов корпораций менее сообразительны, чем их работники в исследовательских отделах. Фактически их средний показатель был ниже, чем у представителей таких обыденных профессий, как аптекари, учителя, студенты-медики, книготорговцы, инженеры-механики и бухгалтеры. Очевидно, интеллект — не самое необходимое, чтобы выбраться наверх, как ты это называешь.
— Ага, — ухмыльнулся Эд. — Стало быть, если бы кто-нибудь пришел и предложил тебе полмиллиона, ты бы сказал: «Нет, благодарю, я для этого слишком умен. Я лучше буду счастлив, играясь в своей фотолаборатории и электронной мастерской в подвале».
Его собеседник рассмеялся.
— Я же не говорил, что отказался бы от денег, если бы появилась такая возможность, Крошка Эд. Я прекрасно осознаю преимущества денег. Просто я не хочу тратить свою жизнь на погоню за ними, отказавшись ради этого от того, что я по-настоящему ценю. — Он поднялся на ноги. — Пожалуй, мы сегодня толком не поговорим на эту тему. Что ты скажешь, приятель, если мы отложим этот разговор на другой раз?
Эда выставляли; достаточно вежливо, но недвусмысленно. Недовольный больше собой, чем собеседником, Эд встал и направился к двери. Джим Уэстбрук провожал его.
Инженер явно не был задет словами Эда. У двери Эд обернулся и сказал:
— Купи газету, или выйди и поговори с соседями, у которых есть телевизор или радио. Может быть, я свяжусь с тобой попозже.
— Хорошо, — вежливо согласился Уэстбрук.
Бары были набиты битком с прошлого вечера, а время, которое разрешалось провести внутри, строго ограничено. Эд Уандер отказался от мысли просидеть в каком-нибудь баре достаточно долго, чтобы оглушить себя спиртным, и слова Джима Уэстбрука перестали бы звучать у него в ушах. Не очень-то приятно было это слышать.
Битком были набиты не только бары, но и улицы. За всю свою жизнь Эд Уандер не помнил, чтобы на улицах были такие толпы прохожих. Похоже, у них не было никакой определенной цели, куда идти. Просто бесцельно прогуливаться туда-сюда. Очереди перед кинотеатрами были такими длинными, что теряли всякий смысл. Те, кто стояли последними, могли надеяться попасть в кино не раньше следующего дня.
Эд вернулся в свою квартиру и упал в кресло. Он пробормотал презрительную фразу в адрес древней мебели в квартире Уэстбрука. Удобно? Допустим, но до какого идиотизма так можно дойти?
Он — стереотип! Ну и ядовитый тип этот Уэстбрук. Эд Уандер тяжелым трудом пробился наверх. Школу он закончил почти на все «С», даже несколько «В» получил по таким предметам, как драматическое искусство и гимнастика. Достаточно хорошие оценки, чтобы легко попасть в колледж. Это было серьезным испытанием. Правительственной стипендии едва хватало на жизнь. Приходилось ездить в подержанной машине, питаться в университетском кафетерии, не менять одежду до тех пор, пока она еще чуть-чуть и начинала бы выглядеть поношенной. Да, Эд Уандер получил образование тяжким трудом. Четыре года таких сложных предметов, как драматическое искусство, искусство спора, танцы, техника секса и единство с коллективом.
Затем долгие годы борьбы на пути наверх. Эд Уандер не стал после школы тотчас пользоваться всеми благами безработного. Нет, сэр. Он воспользовался временной компенсацией, а сам действительно искал работу. Десять лет он числился в списках театров, студий, стараясь получить роль. Какие могут быть сомнения, что временная компенсация — это лучше, чем прямая страховка по безработице? Временная компенсация означает, что человек действительно ищет работу, что уже достаточно говорит о том, что Эд Уандер — не стереотип. Кое-кто смотрел на него, как на придурка, уже только за то, что он искал работу.
Затем наконец он переключился на радио и телевидение. Удача, плюс немного подкупа, романчик с толстой женой ответственного работника студии, и Эд Уандер попал в шоу-бизнес эфира.
Стереотип, да? Тогда как ему удалось в конце концов добиться собственной передачи, передачи «Час необычного»?
Он им покажет, кто стереотип.
Стереотип!
Он даже усы сбрил. Ну, чья взяла?
Утром Эд Уандер отправился в свою автоматическую кухню и набрал завтрак. Он должен был бы чувствовать упадок духа после вчерашней неудачи, но не чувствовал. Неизвестно почему, но это было так. Факт тот, что он чувствовал себя накануне каких-то событий. Неизвестно каких, но чувствовал.
Позавтракав, он выбросил тарелки в мусорный люк и вернулся в гостиную.
Он позвонил в Бюро Безработных, зарегистрировался как временно безработный, в качестве своей профессии подал «директор передачи на ТВ или радио» и подал заявление, чтобы временная компенсация переводилась прямо на его счет.
Затем он позвонил в Универсальное Кредитное Управление и подал заявление на временную отмену коммунальных платежей. Когда он это делал, ему пришло в голову, что тот яйцеголовый экономист, который выдумал временную отмену платежей, заткнул одну из самых больших потенциальных дыр в функционировании общества изобилия. Когда падение спроса росло, как снежный ком, власти задумались над возможными последствиями даже самого незначительного экономическою спада. Если когда-нибудь лишения права пользования начнутся в большом масштабе, все это пойдет лавиной. Продукты заполнят рынки, и фабрики закроются, еще более усугубив экономический спад. Да, тот, кто выдумал кредитное приостановление платежей, избежал тем самым этой западни классического капитализма. Разумеется, пока ты пользуешься кредитным приостановлением платежей, ты не можешь завести новый кредит на коммунальные услуги, но даже в Процветающем Государстве нельзя иметь все.
Покончив с делами, Эд расслабился и задумался над своим положением. Его выгнали с работы. Если автоматика бюро по трудоустройству Процветающего Государства найдет для него потенциальное место, они его уведомят. Пока у него не было никакого занятия. Нет смысла лично обращаться на радиостанции или телестудии. Они решат, что он чокнутый, если он станет это делать сам.
Нужно как-то убить время. Эд потянулся и включил телевизор.
Каким-то образом он умудрился временно забыть об этом. Экран являл собой ужасную картину в духе абстракционизма. Эд быстро выключил его. Надо полагать, станции продолжают попытки, но волны просто не проходят.
Просто, чтобы размяться, он спустился и прошелся до угла за газетой. Ни одной газеты не было. К счастью, у управляющего нашелся его собственный экземпляр в подсобке, и он позволил Эду забрать его.
У стеллажей с журналами и книгами продолжали толпиться люди. Эд сказал управляющему:
— Комиксы по-прежнему идут нарасхват, а?
— Э нет, — покачал головой тот, сияя. — Мы уже распродали все комиксы. В городе больше ни одного не осталось. Агенты говорят, что типографии работают день и ночь, печатая дополнительные выпуски, но прямо сейчас торговать нечем. Теперь раскупают журналы и дешевые издания книг. Самые популярные журналы уже тоже успели раскупить. И среди книг не осталось ни детективов, ни вестернов, — он перестал улыбаться. — Из-за этой аварии дела, конечно, идут как никогда, но вот возвращаться вечером домой, к жене, это сущий кошмар. Нам совершенно нечем заняться, кроме как гавкаться друг с другом, а дети, которым нечего смотреть, просто на головах ходят.
Эд Уандер унес газету к себе домой, не открывая.
Газеты, очевидно, переживали вторую молодость и наслаждались ею. Ввиду отсутствия радио и теленовостей, вернулось время чтения.
Заголовки гласили:
«Помехи ТВ и радио во всем мире»
«Президент выступит на специальной пресс-конференции»
«Всеобщие выступления против лимитов на билеты в кино и на спортивные зрелища»
«Мать, не выдержав безделья, убивает детей и совершает самоубийством»
«Намеки Советского Комплекса на то, что Запад намеренно саботирует ТВ»
Эд только приступил к подробностям, как его прервал телефонный звонок.
Экран заполнило лицо Базза Де Кемпа с неизменной сигарой во рту.
— Привет, Крошка Эд. Я разгадал великую тайну.
Мгновение Эд думал, что… но нет.
— Какую тайну? — спросил он.
— Куда исчезли Зеки и Нефертити.
— Ну! — Эд наклонился вперед.
Базз растягивал удовольствие.
— Это было не так-то просто. Я задействовал все, кроме ФБР. Я проверил…
— Ладно, ладно, — нетерпеливо буркнул Эд. — Выкладывай.
— Они перебрались вверх по реке в следующий город, Согерти, и там снова поставили свои палатки. Старина Зеки продолжает свое лекционное турне.
Эд устало закрыл глаза. Он уже вообразил себе, как Иезекиль Джошуа Таббер плывет зайцем на теплоходе в Бразилию, или ищет политического убежища в посольстве Советского Комплекса, или просто скрывается где-то в укромном углу.
Вместо этого чокнутый странствующий проповедник как ни в чем ни бываю продолжает свое дело на несколько миль вверх по реке!
Глава VI
— Отлично, — сказал Эд Уандер. — Я за тобой заеду.
— Погоди, парень, — репортер вытащил сигару изо рта, чтобы воспользоваться ею, как указкой. — Не исключено, что старый лопух слегка рассержен на тебя, но уж на меня-то он зол всерьез. Это ведь я над ним насмехался и вывел его из себя. Это я заставил его говорить в гневе, как это называет его дочь. Думаю, будет лучше, если он для начала увидит только твою милую физиономию.
— Используем меня как приманку, чтобы дразнить тигра, а?
— Это была твоя идея снова найти его. Ты сказал, что ввязался в эту историю с самого начала. Бравый парень. Крутой мужик.
— Ты сказал, что тоже встрял в историю с самого начала, — проворчал Эд.
— Да, и я намерен в ней оставаться, но на расстоянии, парень, на расстоянии. Послушай, я не посмел даже заговорить об этом со Старой Язвой, городским редактором, но ты не рассказывай об этом никому, кроме меня, так что у «Таймс-Трибьюн» будут эксклюзивные права на эту информацию, и уж мы найдем способ выразить нашу благодарность. Это сенсация, Крошка Эд. Сенсация века.
До Эда Уандера только в этот момент дошло, насколько велика эта сенсация. Перед его мысленным взором замелькали картины. Он может продать ее в иллюстрированный журнал «Лук эт Лайф». Он может продать ее…
Картины перед мысленным взором погасли. Никуда ему этого не продать. Если Баззо даже не посмел заговорить об этом с городским редактором такого заштатного городишки, как Кингсбург, кто будет слушать Эда Уандера в Ультра-Нью-Йорке?
Он подозревал, что из всех вовлеченных и историю единственными, кто действительно знал, что «Домотканый стиль» и помехи на радио и телевидении — это результат проклятий Таббера, были он сам, Базз и Элен. За исключением, разумеется, самого Таббера, Нефертити и нескольких его последователей, «следующих слову», или как там они себя называют.
— Ну? — нетерпеливо сказал Базз.
Эд не знал, откуда у него взялась храбрость, но он ответил:
— Ладно. Я отправлюсь в Согерти, что бы из этого не вышло. Буду держать тебя в курсе. Помни, если из этого получатся деньги, я участвую в дележе.
Репортер вытаращил глаза в преувеличенном торжественном обещании.
— Де Кемп всегда держит слово, — провозгласил он.
— Угу, — проворчал Эд, протягивая руку выключить телефон.
Эд спустился подъемником в подземный гараж, взял Фольксховер, включил его, поднял на полфута над полом, выехал по скату на улицу и взял направление на север. Толпы на улицах были несусветные. Он никогда не представлял, сколько народу живет в этом городе. В далеком прошлом, надо полагать, большинство проводило день на рабочем месте, вечер за телевизором, в кино, или слушая радио. В последние годы, по мере того, как число нужных профессий все уменьшалось и уменьшалось, так что в конце концов безработных стало больше, чем работающих, средний горожанин стал вести более сидячий образ жизни. Эд где-то встречал такие данные, что средний человек проводит восемь часов в день, будучи развлекаем средствами массовой информации.
Теперь этот порядок нарушился.
Эд направлялся на север на высоте примерно десяти футов и обратил внимание, что движение гораздо интенсивнее, чем можно было бы ожидать в это время дня. Не нужно было долго думать, чем это вызвано. Горожане выбрались к ближайшей воде искупаться или к ближайшему лесу на пикник. В основном их лица при этом не выражали надежды хорошо повеселиться. Вероятно, потому, что их переносные приемники и телевизоры не работали.
Эду Уандеру пришло в голову, что такие развлечения прошлого, как пикники и плавание, вышли из моды еще в те времена, когда он был ребенком. В его дни детвора еще развлекалась самостоятельно — плавали, ловили рыбу, играли в бейсбол, путешествовали пешком, ездили в лагеря. Теперь ничего этого не делали, потому что это помешало бы смотреть ту или другую любимую программу. Отправьтесь в лагерь и пропустите «Час Роберта Хоупа Третьего», или «Я с ума схожу по Мери», не говоря уж о «Садистских Сказках». Конечно, всегда можно взять с собой переносной телевизор, но тогда придется смотреть передачи, сидя у костра, вместо того чтобы делать то же самое у себя дома в полном комфорте и с гораздо меньшим количеством комаров.
Рыбалка. Он вспомнил, как мальчишкой ездил с отцом на рыбалку. И самостоятельно тоже ездил, кстати сказать. Он мог вовсе ничего не поймать или принести домой жалкую связку окуней, но ему это нравилось. Сегодня мальчишки предпочитают посмотреть, как кто-то другой в Гольфстриме или у берегов Перу поймал марлина весом в полтонны или попал острогой в гигантского ската, ныряя с Большого Барьерного Рифа Австралии. Чужое сильное волнение игры с десятифутовой акулой-людоедом, как видно, гораздо сильнее, чем утомительное ожидание, пока четырехдюймовый окунь схватит твоего червяка.
Согерти был одним из этих неизменных городов новоанглийского типа. Большие деревянные дома. Одноэтажные, двухэтажные, редко когда более чем трехэтажные, даже в деловой части города. Деревня-переросток, которая заставляет удивляться, как она вообще существует, и по какой причине ее жители не переселились в более приятное место.
Эд Уандер остановил свой маленький ховеркар перед Торнтонским Мемориальным Театром, перед которым, как перед кинотеатрами в его собственном городе, стояла большая очередь. У обочины тротуара стояло три или четыре горожанина не в духе, которые явно сочли очередь слишком длинной, так что надеяться попасть внутрь безнадежно.
— Эй, парень, можешь мне сказать, где поставил свои палатки… ээ… преподобный Таббер?
— Никогда о нем не слышал, — сказал парень.
— А ты, приятель? — спросил Эд.
Приятель почесал в затылке.
— Чего-то я такое читал в газете про палаточный митинг возрождения религии или вроде того. Э, слушайте, так это идея! Можно туда пойти! Послушать про это возрождение.
— Ах ты черт, — радостно сказал парень. — Слушайте, я сейчас пойду домой, захвачу свою старуху, детей и бегом туда, пока все места не заняли.
— Вы мне можете сказать, где они остановились? — терпеливо спросил Эд.
— Ага, — сказал приятель, очевидно увлеченный идеей парня и уже сам собравшийся бежать. — Вон по той улице три квартала, потом поверни налево и двигайся, пока не доберешься до парка. Не ошибешься. — Последние слова он договаривал уже на бегу.
Эд проехал три квартала, свернул налево и через некоторое время добрался до парка. Похоже, парень и приятель будут разочарованы. Перед палаткой Таббера уже выстроилась длинная очередь. До вечера было далеко, но очередь уже стояла здесь.
— Только стоячие места, — пробормотал Эд, нажимая на рычаг спуска. Интересно, подумал он, бывают ли у Таббера утренние выступления? Он припарковал машину и направился ко входу.
— Эй, ты, стань в очередь, — проворчал кто-то в его адрес. К нему повернулись враждебные лица.
— Я пришел не для того, чтобы слушать… ээ… проповедь, — торопливо сказал Эд. — Я…
— Ну конечно, конечно, умник. Ты просто стань в очередь, и все. Я тут стою уже два часа. Только попробуй влезть без очереди, так получишь, что родная мать не узнает, понял?
При угрозе физического насилия у Эда, как обычно, сжался желудок, и он отступил на два шага назад. Он растерянно посмотрел на трех-четырех приверженцев Таббера, которые изо всех сил старались навести порядок.
— Каждый услышит Говорящего Слово, — повторял один из них по кругу, как заведенный. — Он сократил свою речь до получаса, чтобы каждый смог услышать, по очереди. Пожалуйста, проявите терпение. Каждый услышит Говорящего Слово.
Один из стоящих в очереди пробурчал:
— Полчаса? Они что, хотят сказать, что я стою здесь столько времени ради получасового шоу?
— Это не вполне шоу, друг, — сказал Эд Уандер.
Он отошел от очереди. Чтобы добраться до входа, придется потратить несколько часов. Кроме того, это был неподходящий способ посоветоваться с Таббером. Он хотел поговорить с пророком, если это было подходящее название для Таббера, наедине. Причем с минуты на минуту затея нравилась ему все меньше.
Он обошел большую палатку вокруг, оказался позади нее и обнаружил, что, как и раньше, за ней скрывается маленькая палатка. Некоторое время Эд колебался. Он обошел вокруг полотняного жилища. Там был старомодный фермерский вагон и мирно пасущаяся лошадь.
Эд набрал в грудь побольше воздуха и вернулся ко входу. Как, интересно, постучать в дверь палатки? Он откашлялся и крикнул:
— Кто-нибудь дома?
Внутри послышалось шевеление, затем клапан палатки откинулся, и показалась Нефертити Таббер.
Она посмотрела на Эда и залилась румянцем.
— Здравствуй, добрая душа, — сказала она. Затем в быстром порыве, все сразу:
— О, Эд, мне так жаль, что все так вышло тогда. Я… Мне не следовало приводить отца…
— «Жаль», — резко сказал он. — Всему миру жаль. Послушай, ты знаешь, что случилось?
Она молча кивнула.
— Сейчас я тебе расскажу, что случилось, — начал он.
Она быстро осмотрелась по сторонам, затем откинула клапан палатки.
— Пожалуйста, войди, Эд.
Он последовал за ней. Палатка оказалась на удивление большой. Она была удобно разделена на три комнаты, две из которых имели собственные клапаны, закрывающие входы. Спальни, решил Эд. Большая комната представляла собой комбинацию кухни, столовой и гостиной. Часть земляного пола даже была застеклена ковром. Самодельным ковром, каких Эд Уандер не видел с детства.
Вокруг стола стояли складные стулья, и Нефертити нерешительно указала на один из них. То, что самого Иезекиля Джошуа Таббера не было дома, придало Эду храбрости.
— Все теле- и радиостанции в мире молчат, — сказал он обвиняющим тоном.
Она кивнула.
— Я узнала об этом только час или два назад. Я ходила в город взять припасы у одного и следующих по пути, который живет не в Элизиуме.
Эд пропустил мимо ушей вторую часть ее фразы, которая звучала, как стопроцентное сумасшествие, и прицепился к первой части фразы.
— Ты видела всех этих людей на улицах?
Она молча кивнула.
— Как долго это уже продолжается?
Она поняла, о чем он спрашивает, вне всякого сомнения.
— Ты имеешь в виду… Силу? Власть выдохнуть слово?
Эд Уандер закрыл глаза в невыразимой усталости.
— Давай на время оставим эту идиотскую манеру выражаться. Что твой отец ДЕЛАЕТ на самом деле?
Она посмотрела на него так, словно ничто не могло быть более очевидным.
— Он пользуется Силой и произносит слово. Но, разумеется, как правило, только когда он в гневе. Ты и твой друг Базз Де Кемп разгневали его. Так же как Элен Фонтейн перед тем.
— Вот так все просто, да? — саркастически произнес Эд.
— Не сердись, добрая душа, — девушка озадаченно нахмурилась. — До сих пор это не было так сильно. — Ее лицо прояснилось. — Может быть, раньше его никогда не выводили из себя настолько.
— Но послушай, как у него получается ДЕЛАТЬ такие вещи?
— Но он — Говорящий Слово, учитель пути в Элизиум и возлюбленный Всеобщей Матери.
— О, господи боже, — страдальчески пробормотал Эд. — Задай дурацкий вопрос и получишь дурацкий ответ.
Он машинально протянул руку и положил ее на руку девушки.
— Послушай, Нефертити, это важно…
Ее глаза слегка расширились, а рот округлился. Эд отдернул руку.
— Прошу прощения!
Ее голос был хриплым:
— Ничего.
Эду и самому пришлось откашляться. Ему хотелось бы знать, сколько лет Нефертити Таббер. Он только сейчас сообразил, что до нее, наверное, никогда не дотрагивался ни один мужчина. Во всяком случае, мужчина ее возрастной группы.
— Послушай, — сказал он снова, — мне все время кажется, когда я с вами всеми разговариваю, что я вступил в беседу на несколько веков позже, чем нужно. Скажи, чего хочет добиться твой старик… то есть, твой отец. Что это за разговоры о том, что коммунисты для него слишком мягкие. Они недостаточно радикальны для него?
Голос из-за его спины произнес:
— Мгм, у нас гость.
Эд вздрогнул, ожидая удара молнии между лопатками, и обернулся.
Лицо человека, стоящего позади него, было преисполнено всеобъемлющего понимания и печали. Таббер выглядел примерно таким же опасным, как богоматерь с младенцем кисти Микеланджело.
Эд Уандер тем не менее поднялся с места.
— А… мм… здравствуйте, сэр… уух, простите, не сэр… ээ… Иезекиль… мм… добрая душа.
— Здравствуй, Эдвард. — Седобородый пророк просиял ему навстречу. — Ты ищешь дальнейшего просветления на пути в Элизиум?
Старик со вздохом уселся на один из складных стульев. Он явно не питал обиды по поводу того, что произошло в прошлый раз.
Нефертити тоже встала. Она принесла отцу стакан воды, которую налила из ковша. Эд Уандер помимо воли обратил внимание, что она двигается, как малайские женщины, которых он видел в передачах о путешествиях — голова и плечи гордо выпрямлены, бедра мягко колышутся.
— Н-ну, ээ, да, — торопливо сказал Эд. — Захватывающая тема. Насколько я понимаю, вы стремитесь к чему-то вроде Утопии. Мм…
Иезекиль Джошуа Таббер нахмурился.
— Добрая душа, тебе не удается понять слово. Мы не ищем Утопии. Предполагается, что Утопия — это совершенное общество, а любое совершенство автоматически перестает расти. Следовательно, концепция Утопии консервативна, если не реакционна. Это ошибка многих, в том числе так называемых коммунистов. Они думают, что как только их земля обетованная будет достигнута, всякий прогресс остановится, и будет достигнуто тысячелетнее блаженство. Чушь! Всеобщая Мать не знает остановок. Путь в Элизиум бесконечен!
Эду показалось, что некоторое время он следил за ходом мысли старика, но к концу все это превратилось в абракадабру.
Но Эду Уандеру часто приходилось иметь дело с чокнутыми. Неважно, что у этого были невероятные способности, с которыми Эд никогда до сих пор не сталкивался. Все равно это был псих. Эд сказал успокаивающе:
— Ага, после того, как вы объяснили, мне стало ясно. Утопия реакционна.
Таббер вопросительно посмотрел на него.
— Я понимаю, добрая душа, что твои мотивы для посещения нас могут быть иными, нежели интерес к пути. — Таббер благожелательно улыбнулся и посмотрел на Нефертити, которая все это время не сводила с Эда Уандера глаз. Она покраснела. Эта девушка непрерывно краснеет, подумал Эд Уандер. Не может быть, чтобы она на самом деле была настолько застенчива.
— Возможно ли, что ты пришел сюда из-за моей дочери? — мягко спросил Таббер.
Может быть, это и было сказано мягко, но Эд Уандер едва усидел на стуле. Все инстинкты умоляли его вскочить. Вскочить и бежать прочь!
— О нет, — запротестовал он. — Ээ…
— Отец! — сказала Нефертити.
Эд не смотрел на нее. Он подозревал, что Нефертити Таббер приобрела кирпичный цвет — если уж она способна порозоветь при одном только виде мужчины. Эд, заикаясь, пробормотал:
— О нет. Нет. Я пришел по поводу телевидения и радио.
Иезекиль Джошуа Таббер нахмурился, но лицо его было таким, что хмурое выражение было добрее, чем улыбка иного человека. Он печально сказал:
— Как жаль. Поистине, путь Всеобщей Матери, путь в Элизиум освещается романтической любовью юных. И я боюсь, Нефертити из-за меня ведет такую жизнь, что утрачивает возможности встретить пилигримов ее собственного возраста. — Он вздохнул и сказал:
— Но что у тебя за дело, Эдвард, по поводу телевидения и радио? Ты ведь знаешь, что мне не нравится направление, которого придерживаются наши средства массовой информации в последние годы.
Тихая манера собеседника позволила Эду расхрабриться. Похоже, Таббер совсем не был зол на него за фиаско на станции в ту ночь.
— Ну, вы бы могли все же не доводить это до такой крайности. Я имею в виду ваше отсутствие симпатии к ним.
Таббер был озадачен.
— Не думаю, что я понимаю тебя, добрая душа.
— Проклятие, — нетерпеливо сказал Эд. — Проклятие, которое вы наложили на телевидение и радио. Боже правый, только не говорите мне, что вы забыли, что это сделали!
Таббер ошеломленно переводил взгляд с Эда на Нефертити. Пристальное внимание девушки, сосредоточенное на Эде, постепенно рассеивалось по мере того, как росло понимание. Она сказала:
— Отец, ты, быть может, забыл, но тогда ночью в радиопередаче Эда ты был вне себя от гнева. Ты… воззвал к силе, чтобы проклясть радио.
— И теперь в мире нет ни одной работающей теле-или радиостанции, — выложил Эд.
Таббер тупо посмотрел на них.
— Вы хотите сказать, что я призвал гнев на эти, как признано, извращенные институции, и… это СРАБОТАЛО?
— Сработало, а как же, — мрачно сказал Эд. — Я теперь безработный. В этой отрасли были задействованы несколько миллионов человек, и все они, в разных частях света, безработные.
— Во ВСЕМ мире? — спросил Таббер в изумлении.
— Ах, отец, — запротестовала Нефертити. — Те же знаешь, что тебе дана сила. Помнишь того молодого человека, который постоянно играл на гитаре свою народную музыку?
Таббер потрясенно уставился на Эда. Он ответил дочери:
— Да, но порвать пятидолларовые струны на гитаре на расстоянии нескольких футов — это совсем не…
— Или неоновая реклама, на которую ты жаловался, что глаза будто вот-вот выскочат у тебя из головы, — сказала Нефертити.
— Вы что, хотите сказать, что не знали, что это подействовало? — спросил Эд. — Не знали, что после того, как вы прокляли радио, теперь не осталось ни одной работающей теле- или радиостанции?
Таббер произнес в благоговейном ужасе:
— Силы, которыми может наделить Всеобщая Мать, поистине достойны удивления.
— Достойны-то достойны, — резко сказал Эд. — Но вопрос в том, сможете ли вы их обратить назад? Люди впадают в отчаяние. Даже в таком маленьком городке, как этот, тысячи людей бродят по улицам, не имея, чем заняться. Даже небольшой палаточный митинг вроде вашего забит до отказа и… — он оборвал фразу. Лицо Иезекиля Джошуа Таббера внезапно стало пустым, трагически пустым.
— Ты хочешь сказать… добрая душа… — с трудом произнес Таббер, — что внезапно привлеченные нами огромные толпы, аудитория столь обширная, что я должен держать дюжину проповедей в день, что все это вызвано…
— Они пришли сюда, потому что больше нет места, где бы их развлекали, — резко сказал Эд.
Нефертити сказала тоном мягкого сочувствия:
— Я собиралась сказать тебе об этом, отец. Множество людей слоняется по улицам. Они отчаянно ищут развлечений.
К добродушному Табберу, на мгновение сломленному известием, медленно возвращалась сила.
— Развлечений!
— Иезекиль, неужели ты не видишь? — сказал Эд. — Люди должны что-то делать со своим временем. Они хотят, чтобы их развлекали. Люди имеют право немножко повеселиться. Это можно понять, верно? Они любят радио, они любят телевизор. Им нельзя в этом помешать. Ну так вот, они не знают, куда себя деть. Им нужно как-то убить время.
— Убить время! Убить время! — загремел Таббер. — Убивать время, добрая душа, это не значит совершать убийство, это значит совершать самоубийство. Мы совершаем самоубийство нации, влача пустую бессмысленную жизнь. Человек должен встать на путь к Элизиуму, а не искать способов прожигать жизнь!
— Да, но разве ты не видишь… ээ… добрая душа? — сказал Эд. — Люди не желают прислушиваться к твоим словам. Они настроены совсем на другое. Они хотят, чтобы их развлекали. И им нельзя помешать. Можно, конечно, отобрать у них радио, отобрать телевизор…
Еще продолжая говорить, захваченный спором, Эд Уандер понял, что уже сказал слишком много. Иезекиль Джошуа Таббер вырос ростом в гневе.
— Да? — громовым тоном вопросил он. — Отобрать у них радио и телевизор, и что они станут делать?
Эд старался вывернуться, но сила старика держала его в кулаке почти физически. Держала и требовала ответа. Он сказал:
— Ну; они обратятся к таким вещам, как кино.
— Неужели?
Эд Уандер измученно закрыл глаза.
Раздался чей-то незнакомый голос:
— Тебя ожидает свежая аудитория, добрая душа. Мы вывели предыдущую группу из палатки, и новая группа ждет, когда им явят слово.
Эд посмотрел вверх. Это был один из последователей Таббера, которого Эд видел перед входом в большую палатку.
Таббер стоял, выпрямившись во весь рост — футов семь, не меньше, и веса в нем было фунтов триста.
— Ах, они ожидают! Ну так они услышат истинное слово!
Эд Уандер, потеряв дар речи, взглянул на Нефертити. Она сидела с локтями, прижатыми к бокам, как будто в женском протесте против мужской психической силы, исходящей от ее отца.
Пророк бурей вырвался из палатки.
Эд снова взглянул на девушку. Все, что ему пришло в голову сказать:
— Я рад, что не упомянул карнавалы и цирк.
Нефертити покачала головой.
— Отец любит цирк, — сказала она.
Они некоторое время сидели в ожидании. Никто из них не мог бы сказать, как долго. В молчании они прислушивались к шумам, доносящимся из соседней палатки, и наконец раздался громовой рев голоса Таббера.
Нефертити начала что-то говорить, но Эд прервал ее.
— Я знаю, — сказал он. — Он говорит в гневе.
Она молча кивнула. Голос Таббера достиг максимальной высоты.
— Это Сила, — сказал Эд. И мрачно добавил. — А я так хотел увидеть новый фильм «Бен Гур снова в седле»…
Он угадал. О, он угадал в точности.
Доказательства появились, когда он отвел маленький Фольксховер обратно в Кингсбург. Впервые в своей жизни Эд Уандер наткнулся на линчующую толпу. Кричащая, визжащая, исходящая ненавистью толпа клубилась в невероятном беспорядке. Кричали, чтобы кто-то нашел веревку. Кричали, что надо пойти в парк и найти подходящую ветку. Другие наоборот кричали, что фонарь вполне сойдет. Где-то в середине толпы воющая, охваченная страхом жертва билась в хватке трех человек с дикими лицами, вытаращенными глазами, которые, похоже, были вожаками беспорядка. Если правомерно сказать, что у линчующей толпы есть вожаки.
Эд мог бы подняться над демонстрацией и проехать мимо. Все его инстинкты, страх физического насилия заставляли Эда немедленно убраться отсюда и побыстрее, в целях личной безопасности. Но полная невероятность происходящего захватила его. Он опустился на землю и стал смотреть.
Их было не меньше пяти сотен, и они были в бешенстве. Вопли и ругань, визг женщин, участвующих в беспорядке, все в целом было совершенно бессмысленно.
Эд крикнул проходящему участнику демонстрации:
— Что, черт побери, происходит? Где полиция?
— Мы их прогнали на фиг, — рявкнул в ответ разъяренный прохожий.
Эд продолжал смотреть. Кто-то сказал:
— Туземцы сегодня неспокойны, а? Пойдем вмешаемся, Крошка Эд. А то они убьют этого несчастного придурка.
Эд повернул голову. Это был Базз Де Кемп. Эд снова глянул на бушующую толпу.
— По-твоему, я совсем спятил?
Его желудок съежился от ужаса при одной только мысли о том, чтобы подойти к толпе.
— Ну кто-то же должен ему помочь, — буркнул Базз. Он вытащил сигару изо рта и швырнул ее в водосточный желоб. — Иначе это плохо кончится, — и он направился к толпе.
Эд Уандер вылез из ховеркара и сделал несколько шагов вслед за Баззом.
— Баззо! Ты куда?
Базз не оглянулся и исчез в клубящейся толпе.
Эд схватил за руку стоящего в отдалении типа, который вроде бы тоже наблюдал сцену, а сам в ней не участвовал.
— Что случилось? — спросил Эд.
Издалека раздался вой пожарных сирен.
Наблюдатель посмотрел на Эда и выдернул руку.
— Киномеханик, — крикнул он, перекрывая рев. — Люди часами стояли в очереди, а он сломал проектор и утверждал, что не может починить.
Эд Уандер уставился на него.
— Ты хочешь сказать, что они собираются повесить этого типа за то, что у него сломался проектор? Не может быть, чтобы кто-то рехнулся до такой степени!
— Вполне может быть, парень, — буркнул его собеседник. — Все уже дошли до предела. Эти ребята простояли несколько часов, чтобы посмотреть новое шоу. А этот недоумок испортил проектор.
С Эдом Уандером произошло нечто, чего он так не сможет объяснить до конца жизни. Что-то щелкнуло. Страх толпы куда-то исчез, и свободный от страха рассудок подтолкнул его к действиям, о которых он две минуты назад даже подумать не мог. Он начал вслед за Баззом Де Кемпом проталкиваться в середину толпы.
Эд слышал собственный крик на пределе возможности легких:
— Он не виноват! Он не виноват! Это как радио и телевизор! Это во всем мире. Все кинопроекторы в мире вышли из строя. Он не виноват! Кино нигде не работает! Кино нище не работает!
Каким-то невероятным образом он пробился в середину орущей толпы, где три вожака тащили жертву к ближайшему фонарю. Веревку к этому моменту уже нашли.
Голос Эда сорвался, когда он пытался перекричать рев толпы:
— Он не виноват! Кино нигде не работает!
Один из вожаков отпихнул его так, что Эд растянулся на земле. Он смутно интересовался, где Базз Де Кемп, поднимаясь на ноги и хватаясь за парализованного страхом киномеханика.
— Он не виноват! Кино нигде не работает!
В этот момент в них ударила струя воды под давлением.
Глава VII
Эда Уандера взяли на поруки Элен Фонтейн и Базз Де Кемп в середине следующего дня.
Базз первым вошел в камеру с одним из новых фотоаппаратов Поляроид-Лейка в руках, ухмыляясь, с неизменной сигарой в зубах. Над правым глазом у него была полоска лейкопластыря, которая придавала неряшливому газетчику распутный вид.
— Баззо! — возопил Эд. — Вытащи меня отсюда!
— Минутку, — сказал Базз. — Он отрегулировал отверстие линзы, поднес камеру к глазам и щелкнул три-четыре раза. Он радостно сказал:
— Немного удачи, и я напечатаю твой портрет на первой полосе. Как это звучит? Работник радио во главе линчующей толпы.
— Заткнись, Базз, — сказала Элен Фонтейн, появляясь у него за спиной. Она посмотрела на Эда Уандера и критически покачала головой. — Что случилось с лучшим другом продавца галантереи? Никогда не думала, что настанет день, когда я увижу Крошку Эда Уандера с перекосившимся галстуком.
— Ладно, ладно, вам все хиханьки, — проворчал Эд. — Следуй за мной, говорит Базз Де Кемп, и мы спасем киномеханика, как кавалерия, спускающаяся с вершины холма в последнюю минуту. Великолепно. Он, вроде как сматывается, а меня в результате промачивают насквозь пожарные, а потом арестует полиция.
Базз бросил на него странный взгляд.
— Я слышал твои вопли, Крошка Эд. Про то, что ни один кинопроектор не работает. Откуда ты знал? Это случилось минут за пятнадцать до того, что происходило, не больше. Даже по телетайпу еще не было этих новостей.
— Вытащите меня отсюда, — фыркнул Эд. — Откуда, по-вашему, я мог это знать? Не будьте придурками.
Смотритель тюрьмы в форменной одежде появился и отпер дверь.
— Выходи, — сказал он. — Тебя выпускают.
Они втроем сопровождали Эда к выходу.
— Значит, ты был там, когда он наложил новое заклятие, а? — сказал Базз.
— Новое заклятие? — переспросила Элен.
— Что же еще? — сказал Базз. — Иезекиль Джошуа Таббер. Сначала он обеспечивает всем женщинам аллергию, если они начинают краситься и наряжаться. Затем он проклинает радио и телевидение. Теперь вдруг возникла странная помеха проецированию кинолент на экран: чтобы картинка исчезла и появилась следующая, требуется одна восьмая секунды. Это не мешает проецировать статичный кадр, но действие становится невозможным.
Они дошли до стола сержанта, и Эд собрал свои вещи. Ему объяснили ситуацию. Теоретически он был свободен. В действительности Базз собирался через газету добиться, чтобы с него сняли обвинение. Если это почему-либо не поможет, Элен сказала, что она надавит на отца, чтобы он потянул за веревочки. Эд придерживался частного мнения, что единственный случай, когда Дженсен Фонтейн согласится потянуть за веревочки ради Эда Уандера, это если они будут обмотаны вокруг шеи последнего.
Когда они оказались на улице, Базз сказал:
— Давайте пойдем куда-нибудь и поговорим.
— Хорошо сказано — куда-нибудь, — сказал Эд. — Сейчас никуда не попасть ни за какие деньги. Везде только стоячие места, и время пребывания ограничено, чтобы другие тоже могли зайти.
— Мы можем пойти в клуб, — сказала Элен. — Вы войдете, как мои гости.
Ее Дженерал Форд Циклон стоял за углом. Они сели в машину, и Элен набрала код места назначения. Машина поднялась и заняла место в потоке движения.
Базз Де Кемп смотрел на орду слоняющихся пешеходов.
— Вчера уже было достаточно плохо, — сказал он. — Но сегодня нет школы. Дети не знают, куда себя деть.
— Как и их родители, — сказал Элен. — В этом городе что, никто не работает? Я думала…
— Неужели? — сказал Эд, почему-то разозленный.
— Со мной дело обстоит иначе, умник, — сказала она обиженно. — Я веду благотворительную работу в юношеской лиге и…
— Я просматривал данные, — сказал Базз. — Две трети населения трудоспособного возраста в Кингсбурге занесены в списки безработных. Из остальных большинство работает по графику двадцать пять рабочих часов в неделю, а некоторые из них состоят в более прогрессивных — мне нравится это слово — профсоюзах и работают двадцать часов в неделю. — Он выбросил недокуренную сигару вниз, на улицу. — Это оставляет очень много свободного времени.
Клуб располагался в паре миль за городской чертой. Если Элен Фонтейн ожидала, что он будет сравнительно пуст, она ошибалась. Она была далеко не единственная, кто привел в клуб гостей. Однако им удалось занять стулья за столом, который освободился как раз когда они вошли. Элен вынула из бумажника кредитную карточку и положила на экран стола.
— Ребята, обед за мой счет. Что закажем?
— Они выбрали блюда, Элен набрала коды. Когда пища была доставлена и они приступили к обеду, она сказала:
— Ладно, давайте проясним ситуацию. Я не в курсе этой истории с кино.
Эд Уандер представил им полный отчет о событиях в Согерти. Когда он закончил, они оба таращились на него во все глаза.
— О матерь божья, — сказала Элен. — Ты хочешь сказать, что пока ты ему не рассказал, он даже не знал, что он это сделал? Радио и телевидение, я имею в виду.
— Помните, в передаче Эда? — сказал Базз. — Он забыл, что наложил проклятие на женскую суетность. — Он оценивающе оглядел Элен Фонтейн. — Знаешь, тебе «Домотканый стиль» к лицу.
— Благодарю вас, милостивый сэр. Если бы я нашла что-нибудь достойное похвалы в вашей внешности, я бы похвалила. Почему вы не пострижетесь?
— Сказал девушке комплимент и что получаю в ответ? — пожаловался Базз. — Издевательство. Я не могу себе позволить стрижку. Я самый непредусмотрительный в мире человек. Я, бывает, попадаю под холодный дождь и выхожу из-под него на три доллара беднее.
Эд мрачно произнес:
— Я признаю, что это я выпустил джинна из бутылки. Теперь он знает. — Они недоуменно уставились на него, и он объяснил. — Таббер. Теперь он знает, что он владеет Силой, как это называет Нефертити. Но гораздо хуже то, что она растет.
— Что растет? — хмуро спросил Базз.
— Сила, при помощи которой он накладывает заклятия. Как видно, она у него всегда была, но он только недавно начал использовать ее в таких масштабах.
— Ты хочешь сказать… — начала Элен, которую озарило.
— Я хочу сказать, что эти два первых глобальных проклятия он наложил в ярости, не зная, что делает. Это последнее он произнес специально. Теперь он знает, что может делать это специально.
Эд продолжал:
— Вы задумывались над тем фактом, что мы трое — единственные в мире, если не считать маленькой группы Таббера, которые знают, что происходит?
Базз вытащил новую сигару и вставил в рот.
— Как я могу это забыть? Журналист, сидящий на самой потрясающей сенсации мира со времени Воскресения, и он не может о ней написать! Если я еще раз упомяну Старой Язве Таббера и его проклятия, он обещал меня вышвырнуть из газеты.
— По крайней мере у тебя все еще есть работа, — угрюмо сказал Эд. — Взгляни на меня. Я потратил несколько лет, работая в передаче «Час необычного», которая занималась всякими спиритуализмом, экстрасенсорикой, летающими тарелками, переселением душ, левитацией и бог весть чем еще. Все это время я имел дело с бесконечной вереницей чокнутых, придурков и жуликов. Наконец появился настоящий феномен. И что происходит? Моей карьере крышка.
— Вы оба разбиваете мое сердце, — раздраженно сказала Элен. — Не забывайте, я быстро продвигалась вверх в десятке лучше всех одевающихся женщин страны.
Базз посмотрел на нее.
— А что твой отец? Он был там, когда Таббер проклинал радио. Он не понимает, что происходит?
— Я думаю, примерно наполовину понимает, — ответила Элен. — Он считает, что Таббер — агент Советского Комплекса, который был отправлен саботировать американскую промышленность. Он хочет, чтобы Общество Стивена Дикейтьюра расследовало деятельность Таббера и передало информацию ФБР. Мэтью Маллигэн, разумеется, с ним согласен.
Эд Уандер закрыл глаза, чтобы скрыть свои страдания.
— Великолепно. Я просто вижу эту банду идиотов, рыскающую вокруг палатки Таббера. Новых проклятий будет — как собак нерезаных.
Элен сказала без большого убеждения:
— Общество состоит не из идиотов.
Базз злобно воззрился на нее сквозь дым только что зажженной сигары.
— А из кош оно состоит, по-твоему?
Она вдруг рассмеялась.
— Из придурков.
Базз посмотрел на нее новым взглядом.
— По-моему, я скоро начну относиться к тебе с симпатией, — сказал он, кивая головой.
— Ладно, ладно, — сказал Эд. — Нужно что-то делать. Вы оба это понимаете, верно?
— Да, — сказал Базз. — И что именно делать?
— Может быть, если бы мы все поехали и повидались с Таббером… — озабоченно произнесла Элен.
Эд поднял руку.
— Не продолжай, пожалуйста. Вот сидим мы трое. Элен разгневала его, и результатом были «Домотканый стиль» и то, что очевидно будет крахом косметической промышленности и производства женской одежды. Баззо разгневал его, и результатом был конец радио и телевидения. Я случайно сказал слишком много, в результате он разгневался и свернул весь кинобизнес. Имея за плечами такой опыт, как вы думаете, можем ли мы трое когда-нибудь показываться ему на глаза? Похоже, у нас выдающиеся способности служить поводом к катастрофе; а последствия расхлебывает все человечество.
— Думаю, ты прав, приятель, — пробурчал Базз, не вынимая сигары.
— Но мы должны что-то делать! — запротестовала Элен.
— И что именно? — спросил Базз у всех троих. Ответа не было.
Ни к чему большему они так и не пришли. Все сошлись на том, что что-то нужно сделать. И никому не пришла в голову даже малейшая идея.
Эд в конце концов оставил их размышлять над проблемой, а сам взял кэб добраться до места, где он вчера оставил Фольксховер. Похоже, маленький ховеркар благополучно пережил нашествие народа и поливание пожарными машинами, которые в конце концов разогнали разъяренную толпу и пришли на выручку несчастному киномеханику.
Снова оказавшись на месте происшествия, Эд поразился безумию толпы, возникшему в результате такого простого явления, что они не смогли посмотреть кино, на которое стояли в очереди. Что за черт, ведь уже самый конец двадцатого века, а не времена пионеров Дикого Запада! Нельзя линчевать человека, подозреваемого в том, что он испортил ваше вечернее развлечение!
Или можно?
Что сказал ему участник события? Все на пределе.
Эду Уандеру все это казалось бессмысленным. Да, он был основательно знаком с миром радио и кино и знал, насколько большинство граждан зависит от обеспечиваемых ими развлечений. Но Эд Уандер был сотрудником, а не пассивным зрителем и, по крайней мере подсознательно, относился к своей аудитории презрительно. Он сам, вместе со своими коллегами, смотрел телевизор только как часть работы.
Вернувшись к своему дому, он вспомнил, что нужно зайти в аптеку на углу за газетой, прежде чем подниматься в свою квартиру. Управляющий сохранил для него экземпляр. Остальные экземпляры утреннего выпуска «Таймс-Трибьюн» были, как и вчера, все распроданы.
Эд принял душ, воспользовался кремом NoShav, переоделся в чистое и, прежде чем приняться за газету, заказал себе стакан пива. Автобар не ответил, и Эд нахмурился. Приспособление было рассчитано на разновидности сорока разных напитков и действовало через распределительный центр, который обслуживал эту часть города, примерно так же, как автоматическая кухонная сеть. Эд набрал код «Рыбацкого пунша» — с тем же результатом.
Раздраженный, он подошел к телефону и позвонил в центр. На экране появилась озабоченная пепельная блондинка и, прежде чем он успел открыть рот, сказала:
— Да, мы знаем. Ваш автобар не работает. К несчастью, у нас кончились запасы ввиду беспрецедентного спроса. Из Ультра-Нью-Йорка запрошены новые запасы. Спасибо. — Она отключилась.
Эд Уандер пробурчал что-то себе под нос и сел в кресло, намереваясь приняться за газету. Беспрецедентный спрос. Ну, это не было непредсказуемым. Не имея другого занятия, люди стали куда больше пить.
Газета не имела ни малейшего подозрения по поводу истинной природы катастрофы, постигшей мировые средства массовой информации. Никакого вообще. Базз Де Кемп явно был единственным журналистом, который понимал, что происходит на самом деле, и его городской редактор зловеще предупредил его больше не упоминать Иезекиля Джошуа Таббера и его проклятий. АП-Рейтер и другие агентства новостей не имели ключа к разгадке. В больших статьях и отдельных колонках рассматривались разные гипотезы, начиная от пятен на солнце или радиоизлучения отдаленных звездных систем, и заканчивая ужасными заговорами Советского Комплекса или Европейского Содружества с целью нарушить баланс страны, лишив человека с улицы необходимых ему развлечений. Как именно это было достигнуто, оставалось спорным. Те, кто спорили против последнего обвинения, выдвигали в качестве аргумента то, что катастрофа захватила в той же мере и территорию Советского Комплекса, и территорию Европейского Содружества.
Собственно говоря, в некоторых странах проблемы были даже серьезнее, чем в Соединенных Процветающих Штатах Америки. В Англии, например. В Лондоне, Манчестере и Бирмингеме были беспорядки. Беспорядки были явно бессмысленными, бесполезными, не направленными ни на кого и ни на что конкретно. Просто беспорядки, творимые толпами людей, которым нечего делать.
Эд Уандер ощутил, как дурное предчувствие холодком поднимается по позвоночнику. Он видел вчера такую толпу. Он даже был захвачен ею.
Он быстро пробежал глазами газету в поисках истории с толпой линчевателей, которая чуть не прикончила незадачливого киномеханика, которого обвинили в том, что он сломал проектор. К удивлению Эда, он с трудом нашел статью. Он думал, что она займет всю первую полосу. В таком маленьком городке, как Кингсбург, это была, вероятно, первая попытка суда Линча за всю историю его существования. Но нет, статья была закопана внутри, и история была представлена скорее шуткой, чем серьезным делом, где сотни людей пришлось разгонять водой под давлением из пожарных машин, и были вызваны десятки полицейских, чтобы усмирить разбушевавшуюся толпу.
Эд понял. Историю специально замяли. Отцы города, или кто-то там наверху, не хотел привлекать внимание населения к тому, как легко устроить беспорядки — и к тому, что это может оказаться развлечением. Нужно смотреть правде в глаза: когда вчерашние беспорядки достигли высшей точки, толпа вовлекла в свое коллективное существо множество мужчин, женщин и подростков.
Эд вернулся к первой странице. Президент выступил с каким-то наскоро состряпанным объяснением помех на телевидении и радио. До кино он еще не добрался. Когда доберется, будет основательная закавыка. Пятна на Солнце нарушают телепередачи? Конечно. Может быть. Или сильное радиоизлучение из космоса? О да. Возможно. Но кино? Как они собираются объяснить тот факт, что кадры в кинофильмах больше не могут сменяться положенным образом?
Эд покачал головой. Не хотел бы он сейчас оказаться на месте главного босса Соединенных Процветающих Штатов Америки. Президенту Эверетту Макферсону предстоит неплохая работенка.
Была еще одна новость из Величайшего Вашингтона. Мольба Белого Дома ко всем вышедшим на пенсию актерам, циркачам, ветеранам варьете, музыкантам, певцам, исполнителям на карнавалах и всем остальным, имеющим хоть какое-то отношение к шоу-бизнесу или имевшим в сколь угодно далеком прошлом, явиться в ближайшие школы по месту жительства. В конце мольбы была угроза. Если кто-то не явится, это автоматически отменяет любые блага, которыми он пользовался благодаря страховке безработности.
Эд Уандер задумчиво потер кончик носа указательным пальцем. Это касается и его. Ему придется явиться. Умозаключения очевидны. Радио-телевизионное проклятие разразилось всего несколько дней назад, но Величайший Вашингтон уже открывает заново наскальные рисунки. Эд задумался над тем, насколько серьезными были беспорядки в Англии, и ему стало неуютно.
Он направился в свою автоматическую кухню и набрал себе ленч. Еда показалась ему безвкусной, несмотря на то, что он толком не ел с прошлого дня. Он выбросил ленч в мусорный люк, не одолев и половины.
Эд подумал об Элен. Странно. Каким-то образом прошедшие несколько дней полностью изменили его чувства к ней. Она ему по-прежнему нравилась, но в этом не было страсти. А всего только неделю назад мысль о ней была в его уме самой важной.
Эд спустился подъемником на улицу. Там было кое-что новое. Стояла толпа под дверью винного магазина, собственно в двери стоял толстый человек и что-то объяснял. Когда Эд Уандер подошел поближе, он расслышал, о чем говорят.
— Извините, ребята, ничегошеньки не осталось. Все продали. Ждем новых поставок.
— А джин или ром? — крикнул кто-то.
— Абсолютно ничего, говорю вам. Виски, джин, ром, бренди — все продано.
— ВООБЩЕ ничего? — недоверчиво переспросил кто-то.
Владелец магазина сказал извиняющимся тоном:
— Все, что у меня есть — это несколько бутылок ментолового коктейля.
— Что это такое? — пробурчал спрашивавший. — В нем есть алкоголь?
— Это крепкий ароматный подслащенный напиток, — сказал Эд. — Сладкий и пахнет мятой. Немного слабее виски.
— Можно его смешать с кока-колой? — спросил кто-то.
Эд закрыл глаза и пожал плечами.
— Ладно, я возьму бутылочку. Надо же, чтобы в доме было хоть что-то. А то это все сводит меня с ума.
Ему не требовалось уточнять, что именно сводит его с ума.
— И мне одну дайте.
Народ рванулся внутрь. Толстый владелец торопливо сказал:
— По одной бутылке в руки, ребята. У меня осталось всего несколько бутылок. И вы же понимаете, что это особенная вещь. Пятнадцать зеленых бутылка.
Эд Уандер пошел обратно в направлении своего дома. На углу собралась толпа. Он подошел поближе и стал на цыпочки, чтобы посмотреть, в чем дело. В центре были трое детей, которые показывали простые акробатические упражнения. Толпа угрюмо наблюдала за ними, хотя время от времени кто-нибудь подавал ободряющие возгласы. Иногда ребятам бросали одну-две мелкие монеты. Репертуар их был весьма ограниченным.
Это напомнило Эду, что он должен явиться в ближайшую школу и зарегистрироваться как безработный, причастный к шоу-бизнесу.
Он сделал это на следующий день. Это заняло немного времени. Актеров, музыкантов и шоу-менов было не так много, как когда-то. А ветеранов варьете, цирка или карнавалов в Кингсбурге, очевидно, не было вовсе. Автоматизация прошла в мир развлечений, точно так же, как во все другие отрасли. При наличии телевидения сравнительно небольшая группа людей могла развлекать двести миллионов людей одновременно, тогда как в старые дни варьете составлял максимум пару тысяч зрителей одновременно. При наличии кино дюжина актеров может разыгрывать пьесу перед миллионными массами, тогда как в дни расцвета театра на представлении могло быть не больше нескольких сотен зрителей. При наличии радио, голос поп-певца может быть известен всему миру, тогда как певец, выступавший в ночном клубе прошлого, мог вызвать пьяные всхлипывания посетителей, занимающих в лучшем случае полсотни столиков. А музыканты? Здесь автоматизация достигла предела со своей консервированной музыкой пластинок и магнитных лент.
Нет, больше не было такого количества людей шоу-бизнеса, даже по сравнению с прошлым десятилетием, не говоря уж о четверти века назад или больше.
Когда дошла очередь до Эда пройти собеседование, он их разочаровал. Они тщательно записали все, что он когда-либо делал, и очевидно решили, что никакой пользы из этого извлечь нельзя.
Не думает ли он, что сможет работать конферансье в варьете?
Эд вздохнул. Да, он думает, что сможет.
Они с ним свяжутся.
Он вышел и сел в свой ховеркар.
Что-то нужно было предпринимать. Ему снова и снова приходило в голову, что он, Баззо и Элен — единственные за пределами кружка Таббера, кто знает, что в действительности происходит.
Мальчик с толстой кипой газет под мышкой выкрикивал экстренный выпуск. Эд сообразил, что уже очень давно не слышал, чтобы мальчишки-разносчики газет выкрикивали экстренный выпуск. Комментаторы новостей на радио и телевидении положили конец этому газетному обычаю прошлого.
Он прислушался к тому, что кричит мальчишка. Все больше беспорядков то там, то здесь. Эду не нужно было читать газету, чтобы представить себе общую картину. Изнывающие от безделья люди, которые слоняются взад-вперед по улицам, не зная, чем заняться.
Все больше беспорядков. Интересно, подумал Эд, сколько времени пройдет, прежде чем люди станут объединяться для религиозных бунтов? Стычки между расами, между верующими разных религий, беспорядки политического характера. Это неплохое занятие, чтобы убить время, не так ли?
Он просто обязан был что-то предпринять. Должна быть какая-то отправная точка. Эд изменил направление движения. Он направился по дороге на юг и вскоре оказался на территории университета.
Ему повезло, и он без труда нашел профессора Вэрли Ди у него на кафедре факультета антропологии. Профессор несколько раз выступал в передаче Эда Уандера «Час необычного», задавая вопросы гостям. Но Эд никогда еще не сталкивался с ним на родной территории профессора.
Он хихикнул, предлагая Эду стул:
— Что, сэр, даже амбициозный Крошка Эд Уандер оказался среди безработных из-за помех на радиоволнах? Потрясающее событие. Техники уже пришли к какому-нибудь выводу? Что слышно про солнечные пятна?
— Не знаю, — сказал Эд. — Каждый раз, когда что-то происходит с радиоволнами, или с погодой, или с чем угодно, обвиняют солнечные пятна. Это все, что мне известно по данному вопросу.
На самом деле он не хотел обсуждать проблему помех приема радиоволн с профессором. Если они углубятся в эту тему, он никогда не доберется до истинной причины своего визита.
Эд резко переменил тему:
— Послушайте, профессор, что вы можете мне рассказать об Иисусе?
Ди пробуравил его взглядом.
— Кого ты подразумеваешь под именем Иисуса?
Эд разозлился.
— Ради господа бога, конечно Иисуса. Иисуса из Назарета. Рожденного на Рождество. Умершего на кресте. Основателя христианства. Кого я еще мог подразумевать?
— Существуют Иисусы и Иисусы, Крошка Эд. В зависимости от того, к какой религиозной секте ты принадлежишь, или если ты не принадлежишь ни к одной и интересуешься исторической личностью под именем Иисус. Тебе нужен миф или история?
— Я говорю о реальности. Реальном Иисусе. Что я…
— Хорошо. Тогда начнем с того, что его имя было не Иисус. Его имя было Иешуа. Иисус — это греческое имя, а он был иудей. И он не был из Назарета. В то время в Палестине не было города с таким названием. Его придумали потом, чтобы заполнить некоторые пробелы в пророчествах, которые якобы предсказывали пришествие мессии. И он не был рожден на Рождество. Ранние христиане переняли празднование этого дня у язычников в попытке сделать популярной новую религию. Рождество было первоначально праздником зимнего солнцестояния, оно было привязано примерно к 25 декабря из-за неточности календаря. Неизвестно даже, на самом ли деле Иешуа умер на кресте. Если это так, то он умер за очень короткое время. Ужас казни через распятие состоит в том, сколько времени требуется жертве, чтобы умереть. Роберт Грейвс привел убедительные доводы в пользу интересной гипотезы, что Иисус пережил распятие, будучи в каталепсии, а затем был похищен с креста.
Эд смотрел на него вытаращенными глазами.
Вэрли Ди продолжал скрипучим голосом:
— Ты хотел узнать об историческом Иисусе. Прекрасно. Это только начало. Например, многие серьезные ученые сильно сомневаются, что у Иешуа были какие-либо намерения основать новую религию. Он был хорошим иудеем и честно исповедовал эту религию всю свою жизнь.
— Послушайте, — потребовал Эд. — Что-нибудь вообще соответствует действительности из того, чему меня ребенком учили в воскресной школе?
Профессор язвительно хихикнул.
— Очень немногое. Что именно тебя интересует?
— Ну, например, история о том, как он накормил толпу двумя или тремя рыбами и несколькими хлебами.
Ди пожал плечами.
— Может быть, это иносказание. Многие поучения Иешуа были даны иносказательно.
— Ну, еще другие чудеса. Воскресение из мертвых. Исцеление прокаженных. И так далее.
Ди начал терять терпение.
— Современная медицина с легкостью творит чудеса такого рода. Во времена Иешуа процедура медицинского освидетельствования, удостоверяющая смерть человека, была примитивна, чтобы не сказать большего. Собственно говоря, нет необходимости так далеко углубляться в прошлое. Известно ли тебе, что мать Роберта И. Ли была объявлена мертвой и ее действительно похоронили? Через некоторое время она вернулась к жизни и была спасена. Что же касается проказы, это был и есть термин, не имеющий точного медицинского значения, под которым в то время подразумевали все, начиная с кожных болезней и заканчивая венерическими заболеваниями. Целителей-чудотворцев было на дюжину десяток, и религиозный деятель не мог рассчитывать на успех, если он не проявлял себя хорошо в этой области. Кстати сказать, известно, что Иешуа презрительно относился к своим последователям за то, что они постоянно ждали от него доказательств в виде чудес.
Эд Уандер поежился на стуле.
— Ну хорошо, оставим Иисуса. Что вы скажете о других чудотворцах? О Магомете, например?
Ди окинул его критическим взором.
— Я думал, что тебе с твоей программой, Крошка Эд, чудотворцев уже должно быть достаточно. Да, разумеется, в истории прошлого они нередки. Иисус, Магомет, Хасан ибн Саббах…
— Про этого я не слышал, — сказал Эд.
— Основатель исмаилитской шиитской секты мусульманства. Его последователи, ассасины, были невероятными фанатиками. Как бы то ни было, считается, что он совершал разные чудеса, в том числе телепортировался на несколько сотен миль за один миг.
— Но… — сказал Эд. Отношение профессора Ди к обсуждаемому вопросу предполагало очень серьезное «но».
— Но, — сказал Ди, — внимательное рассмотрение достойными доверия учеными жизнеописаний этих чудотворцев крайне редко выявляет свидетельства необъяснимых происшествий.
Это было совершенно противоположно мнению, которое высказал в последнем разговоре с Эдом Джим Уэстбрук. Эд завертелся на стуле. В результате беседы с профессором Ди он оставался на нулях.
Он встал.
— Ладно, спасибо, профессор. Не стану больше отнимать у вас время.
Ди разулыбался.
— Вовсе нет, Крошка Эд. Это одно удовольствие для меня. И я с нетерпением жду новой возможности выступить в твоей замечательной передаче, когда нынешние неприятности с радиоволнами будут позади.
— Они никогда не будут позади, — мрачно сказал Эд, собираясь уходить.
Это озадачило профессора.
— Никогда не будут позади? Но… почему?
— Потому что один из чудотворцев, о которых я говорил, наложил проклятие на радиоволны, — сказал Эд. — Я как-нибудь еще к вам зайду, профессор.
Он только через несколько дней решил снова связаться с Элен и Баззом. Несколько дней, проведенных в летаргическом оцепенении. Несколько дней нерешительности и отчаяния.
Должно быть что-то, что он, Баззо и Элен могли бы сделать. Но с чего начинать? Ни один из них не смел приближаться к одаренному Силой пророку. С другой стороны, Эда мучили ужасные предчувствия по поводу того, что Таббер может натворить, действуя по собственному усмотрению. Ему не нужен был катализатор в виде Эда или остальных, Он вполне мог самостоятельно придумать проклятия. И, возможно, именно этим сейчас и занимался.
Эд решил позвонить Элен Фонтейн и назначить ей свидание. Может быть, вместе им что-то придет в голову.
Ему не понадобилось ей звонить. Элен его опередила.
Аудиобудильник сообщил Эду, что его ждут у телефона. На экране показалось лицо Элен, когда Эд включил экран. Элен выглядела вне себя от горя.
— Крошка Эд! Ты знаешь, где Базз?
Эд нахмурился.
— Нет. Последний раз, когда я его видел, он оставался с тобой в клубе.
— Он исчез.
— То есть?
— Я пыталась найти его и предложить, чтобы мы снова собрались втроем и поговорили насчет этих дел. Но его нет в газете. И дома тоже нет.
Эда сразило внезапное предчувствие.
— Ты думаешь, он отправился к Табберу?
Ее глаза расширились.
— Этого я тоже боюсь.
— Я сейчас буду, — сказал Эд.
Он выключил телефон и направился к двери.
Глава VIII
— Вас хотят видеть два джентльмена, — раздался голос аудио.
Эд посмотрел на экран двери. Там стояли два человека. Два человека, которых он никогда до сих пор не видел.
Он открыл дверь, и они посмотрели на него без всякого выражения.
— Вы Эдвард Уандер? — спросил один из них, который был постарше.
— Совершенно верно.
— Кое-кто хочет с вами поговорить. — Он вытащил бумажник и открыл его, чтобы Эд мог посмотреть. — Мое имя Стивенс, а это Джонсон.
Эд непочтительно буркнул:
— Гестапо, да? Ну и что я могу для вас сделать?
— Пойти с нами, — вежливо сказал Джонсон.
Эд Уандер заупрямился.
— С какой стати? Что я, по-вашему, сделал?
Первый, Стивенс, сказал:
— Бросьте это, мистер Уандер. Дело серьезное. Пожалуйста, пойдемте с нами.
— Послушайте, я гражданин и налогоплательщик, — Эд подумал над сказанным. — По крайней мере был таковым неделю назад. У вас разве не должно быть ордера на арест или чего-то в этом роде?
— Да, в добрые старые времена так и было, — сказал Стивенс без враждебности. — Теперь все делается второпях. Чрезвычайное положение. Нам велели доставить вас, как можно скорее. Это мы и делаем.
Эд становился все упрямее.
— Нет, — сказал он. — Кроме того, я терпеть не могу быков.
Они посмотрели на него.
— Это давняя мечта, — сказал Эд. — Назвать полицейского быком.
— Ладно, — сказал Джонсон. — Вы ее осуществили. Теперь, когда вы назвали полицейских быками, пойдемте с нами.
Эд сдался.
— Хорошо. Но если вы считаете, что у вас чрезвычайное положение, вам следует знать, что у меня тоже чрезвычайное положение.
— Возможно, это одно и то же чрезвычайное положение, — сказал Стивенс.
Они доставили его вниз в подъемнике и сопроводили на улицу. Они шли по обе стороны от него, без напряжения, но Эд чувствовал, что если он вдруг попытается сделать рывок, то не пробежит больше двух футов. Около двери стоял огромный ховер-лимузин. Они усадили его на переднее сиденье и заняли места по обе стороны от него. Стивенс набрал код их места назначения. Ховеркар поднялся на полицейский уровень и быстро направился в южном направлении.
— Куда мы направляемся? — спросил Эд.
— Манхеттен.
— Зачем? — спросил Эд. — Чего-то я не понимаю. По-моему, я имею право позвонить адвокату и так далее.
— В добрые старые времена так и было, — сказал Стивенс.
Джонсон проявил больше склонности к сотрудничеству.
— Собственно говоря, мистер Уандер, мы не знаем, чего они от вас хотят. Это самая секретная операция, в которой я когда-либо участвовал.
— Кто это «они»? — потребовал ответа Эд снова в негодовании.
Никто ему не ответил.
До Манхеттена была примерно сотня миль в южном направлении. Через пятнадцать минут Стивенс снизил скорость, и машина влилась в оживленный транспортный поток Ультра-Нью-Йорка.
Они подъехали к Нью Вулворт Билдинг, въехали в главный вход для экипажей и остановились перед тремя людьми в униформе, у двоих из которых были автоматы тяжелого калибра в специальных кобурах, из которых их можно было быстро выхватить.
Эд и его двое сопровождающих в штатском вышли из машины под неприятными взглядами охранников.
Были предъявлены и проверены документы. Невооруженный охранник подошел к телефону и тихо проговорил что-то в него. Затем он повернулся, кивнул и указал им на подъемник.
Они поднимались при ускорении, переворачивающем желудок, в течение времени, показавшегося Эду фантастически долгим. Они достигли максимума скорости, затем начали замедляться. Наконец дверь открылась.
Там были еще охранники, тоже вооруженные. Этих они тоже прошли. Сопровождающие Эда двое в штатском провели его через холл к боковому коридору. Когда они проходили мимо окна, Эд мимоходом глянул в него. Очевидно, они находились почти на самом верху самого высокого здания Манхеттена. Некоторые двери комнат, мимо которых они шли, были открыты, в комнатах были десятки и сотни мужчин и женщин — работников офисов. Все казались обеспокоенными. Другие комнаты были заняты иной кипучей деятельностью: работали компьютеры IBM, перфораторы, устройства для сравнения, автоматические принтеры, сортировщики.
— Что, черт побери, здесь происходит? — потребовал ответа Эд.
Джонсон рассудительно ответил:
— Как мы уже говорили, нам ничего не известно.
Наконец они добрались до места назначения. Эда провели в небольшую приемную, пустую, если не считать одной девушки за столом.
Стивенс сказал:
— Уандер, Эдвард. Кингсбург. Приоритет ’С’. Номер Z-168.
Он протянул девушке конверт. Она открыла его и пробежала глазами единственный листок, который в нем был.
— Да, мистер Ярдборо ждет. — Она наклонилась к внутреннему переговорному устройству. — Мистер Ярдборо, мистер Уандер из Кингсбурга доставлен.
— Послушайте, вы, я что, арестован? — нервно сказал Эд. — Если да, то я хочу позвонить адвокату.
Девушка посмотрела на него и отрицательно покачала головой, как будто не в силах ответить. — Мистер Ярдборо примет вас сейчас.
Один из сопровождающих в штатском открыл перед Эдом внутреннюю дверь, затем закрыл ее за ним.
Мистер Ярдборо сидел за захламленным столом. Насколько Эд помнил, у высших чинов столы ни в коем случае не должны быть захламлены. Перед настоящим высокопоставленным сотрудником должен в каждый момент времени находиться только один деловой предмет.
Стол мистера Ярдборо был завален хламом, как черт-те что и даже хуже.
Он поднял глаза с тем же утомлением, что и его секретарша в приемной.
— Садитесь, мистер… ээ… Уандер. Посмотрим. — Он взял лист бумаги из кучи перед собой, затем три вырезки новостей.
Эд Уандер сел. По крайней мере, сейчас прояснится, что происходит. Все в целом чем дальше, тем меньше походило на полицейское дело. Он начал подозревать, что…
— Эдвард Уандер, — сказал Ярдборо. — Ведущий передачи «Час необычного», которая передается по радио из Кингсбурга. Эта первая газетная заметка о вас написана… — он сверился с вырезкой, — … Баззом Де Кемпом, из кингсбургской «Таймс-Трибьюн». Она описывает, малость иронично, гостя вашей передачи Иезекиля Джошуа Таббера, проповедника, который вроде бы наложил… ээ… проклятие на суетность женщин.
Эд начал что-то говорить, но Ярдборо предостерегающе поднял руку.
— Минутку. Вторая заметка продолжает тему предыдущей. Мистер Де Кемп написал заметку в том же духе, в которой утверждается, что этот странствующий проповедник Таббер был причиной моды на так называемый «Домотканый стиль».
Ярдборо отложил вторую вырезку, взял третью.
— Третья заметка тоже подписана мистером Де Кемпом, но стиль несколько иной.
— Ее переписал редактор, — пробормотал Эд. Дело начало проясняться.
— Ах, вот как. Понятно. В этой заметке юмористического характера утверждается, что якобы этот Таббер — причина нынешних неприятностей с радио и телевидением. — Ярдборо отложил вырезку.
— Где вы это взяли? — спросил Эд.
— Поверьте, мистер Уандер, — печально улыбнулся его собеседник, — копии всех газет мира, выходящих на любом языке, приходят сюда на пять верхних этажей Нью Вулворт Билдинг. Наши переводчики просматривают их слово за словом.
Эд тупо посмотрел на нею.
— Просматривают их слово за словом, — сказал Ярдборо, — в надежде найти хотя бы один намек. И это всего одна из операций, которые проводятся в этом здании, мистер Уандер. И это здание не единственное. Однако, достаточно сказать, что мы обнаружили эти три заметки о вас и Таббере. Ну, что вы можете сказать проливающего свет?
— То есть как, что я могу сказать? — простодушно удивился Эд. — Там все правда.
— Что правда? — спросил Ярдборо.
— Иезекиль Джошуа Таббер проклял женскую суетность. И проклятие сработало. Затем он проклял радио и телевидение. Это произошло в моей передаче. И проклятие снова сработало.
Ярдборо поднялся на ноги.
— Хорошо, пойдемте со мной, мистер Уандер.
— Вы не хотите услышать историю целиком? — удивленно сказал Эд Уандер.
— Ваше дело вышло из моей юрисдикции, — сказал Ярдборо. Он собрал бумаги, имеющие отношение к Эду, и направился впереди Эда обратно в приемную. Двое в штатском все еще были там, терпеливо ожидая, как умеют терпеливо ожидать только полицейские.
Ярдборо буркнул в их сторону:
— Этот человек перешел в приоритет ’А’. Ответите головой, если с ним что-то случится. — Он повернулся к Эду Уандеру. — Следуйте за мной.
Они прошли по коридору путем, обратным тому, которым Эд шел сюда, пересекли холл. Их только один раз остановили охранники для идентификации. Наконец все четверо добрались до другого офиса, на этот раз больших размеров, с тремя столами в приемной. Там же было несколько охранников. Четверо или пятеро нервного вида типов сидели, очевидно в ожидании чего-то, каждый в окружении своих охранников.
— Садитесь, — велел Ярдборо Эду и подошел поговорить с девушкой, сидящей за столом. Он положил перед ней бумаги и заговорил приглушенным голосом. Она кивнула.
Ярдборо повернулся к Эду Уандеру.
— Желаю удачи, — сказал он. Двоим в штатском он добавил:
— Прилипните к нему, как пластырь, до дальнейших указаний.
— Есть, сэр, — сказали оба. Ярдборо вышел.
— Что, черт возьми, происходит? — потребовал ответа Эд.
На Джонсона, похоже, все это произвело впечатление.
— Ты у нас — первый тип с приоритетом ’А’, — сказал он.
— Можно подумать, — фыркнул Эд. — Что это значит, приоритет ’А’?
— Тебе это знать ни к чему, — сказал тот.
Он ждал примерно час, прежде чем нервного вида тип вышел из двери одного из внутренних кабинетов, которые выходили в приемную, и вызвал:
— Эдвард Уандер?
Эд встал. Два его охранника заняли свои позиции.
Новоявленный тип приблизился.
— Вы Уандер?
— Да.
— Пойдемте со мной.
По дороге во внутреннее помещение тип принялся просматривать доклад и три вырезки по поводу Эда. Охранники держались позади.
Внутри были два стола. Второй был занят майором армии, который снял мундир и перебросил его через спинку стула, а вдобавок распустил узел галстука. Он выглядел так, словно порядочно времени не спал.
Нервного вида тип сказал:
— Я Билл Оппенхеймер. Это майор Леонард Дэвис. Нам передали ваше дело с приоритетом «А».
Еще продолжая говорить, он передал доклад и вырезки майору Дэвису, который принялся утомленно просматривать их.
Оппенхеймер склонился к интеркому на своем столе и отчетливо произнес:
— У меня в офисе Эдвард Уандер из Кингсбурга, штат Нью-Йорк. Мне немедленно нужна полная информация о нем. Отправьте команду. — Он отключил интерком и повернулся обратно к Эду. — Садитесь, — опустошенно сказал он.
— Что, черт побери, значит приоритет «А»? — сказал Эд.
— Это значит, что тот, кому присвоен такой приоритет, полагает, будто ему известна причина, по которой взбесились телевидение и радио.
— А кино вы почему не считаете? — спросил Эд. Он все еще не пришел в себя окончательно. События развивались слишком быстро, он не успевал приспособиться.
Военный оторвался от бумаг и глянул на Эда.
— Мы считали это не связанными между собой явлениями, — буркнул он.
— Ну так они связаны, — уверенно заявил Эд.
Оппенхеймер присел на край стола и вздохнул.
— К этому моменту, мистер Уандер, мы с майором опросили в этом офисе около трех сотен человек. Все они считали, что знают причину помех радиоволн. Все они были переданы нам по приоритету «А». Теперь прошу вас рассказать нам вашу историю в деталях. Чем больше деталей, тем лучше.
Майор фыркнул и бросил доклад и вырезки на стол.
— Во-первых, что за чушь насчет кино?
Эд сказал:
— Причиной помех на радио и телевидении послужило то же самое, из-за чего кинофильмы не могут правильно проецироваться. Кстати сказать, та же самая причина привела к появлению моды на «Домотканый стиль», — добавил он.
Майор щелкнул переключателем и сказал в свой интерком:
— Немедленно к действию. Высказано предположение, что крах кинематографа связан с явлениями на радио и телевидении. По мере выяснения дальнейшая информация будет предоставлена. — Он снова щелкнул переключателем. — Ладно, — сказал он Эду Уандеру. — Рассказывай всю историю.
Эд изложил им все, во всех деталях, которые они затребовали. Он закончил последним событием — исчезновением Базза Де Кемпа.
Когда Эд договорил, они продолжали молча таращиться на него некоторое время, показавшееся ему довольно долгим.
Наконец Билл Оппенхеймер кашлянул, словно извиняясь.
— Что думаешь, Ленни? — спросил он майора.
Майор почесал пальцем подбородок и скривил рот.
— Я отказался от того, чтобы думать, — сказал он. — Я уже слышал все, что только можно, так что еще и думать нет никакой необходимости.
Эд разозлился.
— Хиханьки, да? — сказал он. — Отличная шуточка, верно?
Оппенхеймер сказал с надеждой в голосе:
— Ты думаешь, мы должны его просто вышвырнуть?
— Я не сам сюда пришел, — возмутился Эд. — Меня похитили.
Они не обратили на него внимания. Майор покачал головой и сказал:
— Мы не можем его вышвырнуть. Мы никого не можем вышвырнуть, не проверив его историю всеми способами, начиная со вторника. — Он снова щелкнул переключателем на столе и сказал:
— Если кого-нибудь из нижеперечисленных еще не доставили сюда, пусть доставят. Одновременно полное досье на каждого. Приоритет «АА». Базз Де Кемп, Дженсен Фонтейн, Элен Фонтейн, Мэтью Маллигэн, Иезекиль Джошуа Таббер. Да, я сказал Иезекиль Джошуа Таббер. И Нефертити Таббер. Все из Кингсбурга, штат Нью-Йорк, за исключением Табберов, которых последний раз видели в Согерти.
Оппенхеймер вздохнул и склонился к своему интеркому.
— Алиса, немедленно сделай ленту, которую мы только что наговорили, в пятидесяти копиях. Разослать как обычно. Приоритет «АА». Он продолжает придерживаться своей версии.
Они оба снова обернулись к Эду Уандеру и некоторое время молчали.
Майор открыл рот, чтобы что-то сказать. Затем закрыл.
Оппенхеймер сказал без всякого выражения:
— Заклятия.
Интерком на столе майора что-то произнес. Брови майора поползли кверху.
— Пришлите немедленно.
Через несколько мгновений вошел посыльный, положил две копии доклада на столы и торопливо вышел.
Двое, не обращая внимания на Эда Уандера, принялись читать.
Оппенхеймер оторвался от бумаги. Его взгляд устремился на майора Дэвиса.
— Чрезвычайный приоритет?
— Да.
Майор встал из-за стола, потянулся было за мундиром, но передумал. В рубашке с закатанными рукавами, с распущенным галстуком, он направился к двери.
— Пойдемте, — сказал он Эду Уандеру.
Эд пожал плечами, встал и пошел за ним. Оппенхеймер прикрывал тыл, неся бумаги, относящиеся к Эду, а также новый доклад.
Когда они вышли в приемную, Джонсон и Стивенс вскочили на ноги и шагнули вперед.
— Вы охрана мистера Уандера? — спросил майор.
— Да, сэр.
Майор обратился к двум другим из присутствующих охранников.
— Вы освобождаетесь от предыдущего задания. Поможете охранять мистера Уандера. Если необходимо, ценой своих жизней. Дело чрезвычайного приоритета.
— Есть, сэр.
Все четыре охранника откинули полы пиджаков, так что кобуры оказались сверху и были теперь доступны мгновенно.
— Что за черт! — запротестовал Эд. Никто не обратил на него внимания.
На этот раз они поднялись этажом выше. Здесь было гораздо меньше суматохи. Они пересекли один холл, затем другой. Наконец они оказались рядом с дверью, перед которой стоял охранник. При их приближении он положил руку на оружие и не убирал ее до тех пор, пока Оппенхеймер и майор не предъявили документы.
— Еще один гость, — сказал Оппенхеймер охраннику. — Вас теперь шестеро, дежурить будете посменно. Постоянно должен быть один внутри, один снаружи. Я пришлю лейтенанта Эдмондса позаботиться о деталях. Пока он не появится, стойте здесь все шестеро.
Ему ответил хор голосов: «Есть, сэр». Оппенхеймер открыл дверь и первым вошел внутрь. Это была шикарная свита.
Базз Де Кемп поднял глаза от книжки в бумажной обложке, которую он читал, сидя в кресле. Он ухмыльнулся, вынул изо рта сигару и сказал:
— Привет, Крошка Эд. Стало быть, они и до тебя добрались.
Эд Уандер уже утратил способность удивляться. Он опустился на кушетку и закрыл глаза.
Оппенхеймер и майор посмотрели на газетчика. Оппенхеймер сказал:
— Мы только что перечитали сведения, которые вы сообщили по делу Таббера. Они в основном подтверждают то, что нам только что рассказал Уандер. Это повышает ваш приоритет с «АА» до чрезвычайного.
— Приятно слышать, — просиял Базз. — Сколько здесь еще народу с чрезвычайным приоритетом?
— В Соединенных Процветающих Штатах по меньшей мере несколько сотен. Чтобы выяснить, сколько таких в Англии, Европейском Содружестве и Советском Комплексе, мне нужно будет запросить последние данные. Возможно, к этому времени Союзные Нейтральные Штаты тоже взялись за дело.
Базз тихо свистнул.
— Дело приобретает настоящий размах.
— Размах войны, — сухо сказал майор.
Эд начал привыкать. Он брюзгливо сказал:
— Когда у вас тут кормят? Если я уже попал в заключение, пусть меня кормят хоть изредка.
— Вы не заключенный, — сказал Оппенхеймер. — Вы доброволец, выполняющий правительственное задание.
— А что, есть разница?
— Мы вскоре с вами свяжемся.
Вскоре не получилось. Получилось не раньше следующего утра. Тем временем была усовершенствована система их охраны и удовлетворены их потребности. Они провели несколько часов, пересказывая друг другу последние события, но это был скорее просто треп. В целом Базз Де Кемп прошел примерно через те же переживания, что и Эд Уандер. Его забрали двое агентов и отвезли в Нью Вулворт Билдинг. Его забрали как автора статей о Таббере. Поскольку он продолжал отстаивать свою версию происходящего, его приоритет поднялся с «С» до «АА», а с появлением Эда их приоритет возрос до чрезвычайного.
За Эдом и Баззом пришли утром. Но не Оппенхеймер и майор Дэвис. Очевидно, с ними теперь работали сотрудники высших эшелонов. На сей раз для сопровождения их к месту опроса явились полковник с двумя адъютантами.
Полковник Фредерик Уильямс из разведки Воздушных Сил.
Базз сунул книжку, которую читал, в карман куртки со словами:
— Просто на случай, если мы опять столкнемся с этой бюрократической волокитой. То бегом, то ждите, то бегом, то ждите… Лучше уж я захвачу что-нибудь почитать.
Полковник неодобрительно посмотрел на него. Базз ответил ему злобным взглядом, сгреб несколько сигар, которые он заказал вчера вечером, и затолкал их в нагрудный карман куртки:
— Горючее мне тоже понадобится.
Они проследовали за полковником и адъютантами. Охранники прикрывали тыл. Пиджаки их по-прежнему были откинуты, чтобы легко было выхватить оружие. Эду было интересно, какой потенциальной опасности они боятся, здесь на верхних этажах самого высокого небоскреба Ультра-Нью-Йорка, когда вокруг сотни людей из службы безопасности.
Место их назначения находилось еще на этаж выше. На этот раз вместо одной приемной было две. Первая была огромных размеров, с дюжиной столов секретарей и таким же количеством кабинетов позади них. Вторая была небольшой, и занимала ее средних лет мегера с производительностью и эффективностью автомата.
Она скрипуче сказала:
— Мистер Хопкинс ожидает вас, полковник. Остальные уже здесь.
— Благодарю вас, мисс Пресли.
Полковник собственноручно открыл внутреннюю дверь.
Кем бы ни был архитектор, спроектировавший Нью Вулворт Билдинг, он, очевидно, понимал, что наивысший этаж предназначен для облеченных наивысшей властью того или иного рода. Этот кабинет служил тому явным свидетельством.
Эд Уандер никогда в своей жизни не бывал в таком месте. Если у него и были какие-то представления о нем, в этом заслуга Голливуда. Как бы то ни было, он осмотрелся в изумлении.
В комнате был только один стол, который казался подвешенным на тонкой ножке с потолка, а не опирающимся на пол. За ним сидел, надо полагать, мистер Хопкинс. Эд Уандер и Базз Де Кемп осознали, кто такой мистер Хопкинс, одновременно. Базз тихонько присвистнул сквозь зубы.
Дуайт Хопкинс, Великий Примиритель. Дуайт Хопкинс, власть за троном, Дуайт Хопкинс, который возвышался над западной политикой, как колосс.
Дуайт Хопкинс избегал внимания общественности. Он в нем не нуждался. Однако правая рука президента Эверетта Макферсона, мозговой трест из одного человека, Дуайт Хопкинс, которого некоторые даже называли альтер эго президента, не мог оставаться совершенно неизвестным пытливым гражданам. Президент Макферсон мог быть, и был на самом деле, главной фигурой, символом, образом для публики, истинные усилия которого в сфере управления нацией ненамного превышали действия правящего монарха Великобритании. Но в то время, как обаятельные политики типа Макферсона могут обладать тем, что привлекает избирателей, за сценой все равно должен быть такой вот Дуайт Хопкинс. Он пережил три администрации, Демократические Республиканцы передавали его Либеральным Консерваторам, а затем обратно, что никак не меняло их политику — впрочем, как и его. Между двумя партиями в эпоху Процветающего Государства редко бывали споры. Не считалось стоящим занятием пытаться повлиять на избирателей, затевая споры. Избиратели голосуют за человека, который им симпатичнее прочих, а не за принципы.
Дуайт Хопкинс сидел за небольшим столом. По одну сторону от него на легком стуле сидел, положив ногу на ногу, генерал армии. По другую сторону — высокий седой штатский. Напротив них в ряд сидели Дженсен Фонтейн, Элен Фонтейн и Мэтью Маллигэн.
Эд снова обвел глазами комнату. Ошибки не было. Табберы подозрительно отсутствовали.
Хопкинс кивнул новоприбывшим.
— Вы, надо полагать, Базз Де Кемп, вы похожи на газетчика. А вы Эдвард Уандер. Почему вас зовут Крошка Эд? — голос Хопкинса был твердым, но настойчивость в нем имела странный оттенок непринужденности, словно теперь, когда дело наконец попало в руки Хопкинса, спешки больше не требовалось.
— Не знаю, — сказал Эд.
Маллигэн открыл рот:
— Послушай, Уандер, если это все твоя…
Генерал прервал его громовым раскатом:
— Прекратите, мистер Маллигэн. Мистер Уандер здесь в равном с вами положении. Вы здесь для того, чтобы помочь прояснить вопрос, имеющий первостепенное значение для нации.
— Для всего мира, — мягко поправил высокий седой штатский.
Дженсен Фонтейн раздраженно сказал:
— Я требую ответа: неужели эти коммунисты там в Величайшем Вашингтоне считают, что они могут забрать граждан, имеющих хорошую репутацию и…
Дуайт Хопкинс без выражения смотрел на промышленного магната из маленького городка. Затем прервал его вопросом:
— Мистер Фонтейн, каковы, по вашему мнению, причины помех на радио и телевидении, и, далее, неполадок с кинопроекторами?
Дженсен Фонтейн посмотрел на политика стеклянными глазами и сказал тоном подсказки:
— Моя страна, да будет она всегда права…
— Я согласен с вами, сэр, — непринужденно сказал Хопкинс. — Но отвечайте на мой вопрос.
— Я назову вам причину, — рявкнул Фонтейн. — Саботаж Советского Комплекса. Подрыв американской промышленности. Подпольный…
— И каким образом им удалось это сделать?
— Это не моя обязанность выяснять. Вас, ребят из Величайшего Вашингтона, для этого выбирали. Судебный Департамент в том числе. Я думаю, ЦРУ могло бы найти виновных достаточно быстро, если бы не было заражено агентами коммунистов. Более того…
— Вы свободны, мистер Фонтейн, — сказал Дуайт Хопкинс. — Благодарим вас за сотрудничество.
Фонтейн только-только оседлал своего конька. Он как раз воздел кверху руку, чтобы выразительно взмахнуть ею, и тут полковник Уильямс твердо взял его за локоть.
— Я проведу вас к выходу, сэр.
Взгляд Маллигэна переместился с Хопкинса на полу-вырывающегося Фонтейна.
— Послушайте, вы не можете так обращаться с мистером Фонтейном! — крикнул он.
Седые брови Хопкинса поползли вверх.
— Ваше собственное мнение совпадает с мнением мистера Фонтейна, мистер Маллигэн?
Маллигэна вывели вслед за Фонтейном.
Дуайт Хопкинс обвел взглядом Элен, Базза и Эда Уандера.
— Я прочел доклады. С вами троими я действительно хотел поговорить в любом случае. Прошу простить, мисс Фонтейн, если мое обращение с вашим отцом показалось бесцеремонным.
— Бросьте, — сказала Элен, состроив недовольную гримасу. — Папе пойдет на пользу немного бесцеремонного обращения.
«Правая рука» президента откинулся на спинку стула и торжественно оглядел их.
— Неделю назад, в пятницу, — сказал он, — перестали работать радио и телевидение. В течение нескольких часов правительство не предпринимало действий. Предполагалось, что промышленность вскоре обнаружит причину неполадок и устранит ее. Однако, когда стало известно, что явление захватило весь мир, был назначен чрезвычайный комитет. На следующий день президент предназначил специальный фонд на увеличение размеров комитета и расширение его многообразных полномочий. На следующий день комитет превратился в комиссию. А еще через день на секретной сессии Конгресс проголосовал за предоставление неограниченных ресурсов, я был назначен главой этого проекта, отчитывающимся только перед президентом. Присутствующие здесь генерал Крю и профессор Брейсгейл — мои ассистенты.
Баззу Де Кемпу не могла внушить благоговение даже такая персона, как Дуайт Хопкинс. Он вынул из кармана одну из своих неизбежных сигар, сунул в рот и, разыскивая спички, произнес:
— Вы, ребята, не слабо переполошились из-за этих развлечений для слабоумных. Вчера ночью майор сказал нам, что это так же важно, как война. И…
— Как ядерная война, мистер Кемп, — сказал Хопкинс.
— Не говорите ерунды, — сказала Элен.
Дуайт Хопкинс перевел взгляд на высокого седого штатского.
— Профессор Брейсгейл, будьте добры, обрисуйте нам некоторые аспекты ситуации, с которой мы столкнулись.
Профессор говорил сухо и внятно, словно читал лекцию, а не участвовал в беседе.
— Что происходит с цивилизацией, когда существует экономика изобилия, и отсутствуют развлечения для публики?
Все трое, Эд, Базз и Элен, одновременно пожали плечами, не пытаясь ответить. Вопрос был явно риторическим.
Он продолжал.
— Средний человек не способен к самопрограммированию. По крайней мере, такой средний человек, каков он сейчас. Он не может придумать, чем себя занять. Ему никогда не приходилось над этим задумываться. Человек развивался в таких условиях, в которых приложение имеющихся у него времени и энергии было заранее запрограммировано. Он работал и работал от двенадцати до восемнадцати часов в день. Весь день, и так каждый день. Иначе он умирал от голода. Как ему использовать свое время, определяли за него другие. Если и был какой-то отдых, то очень редко. В качестве отдыха и развлечения существовали только традиционные игры и танцы. Средний человек никогда не получал такой возможности, чтобы они ему прискучили — ему слишком редко удавалось ими заняться. Такое положение существовало на протяжении 99,99 процентов истории нашего вида.
Брейсгейл окинул их взглядом, и его голос стал еще более академически-сухим.
— То, что для творчества необходим досуг, свободное время, — это правда. Пока не существует класса лентяев, группы, у которой есть время заниматься чем-либо еще, кроме добывания средств к существованию, существует очень мало возможностей развития культуры. Тем не менее, наличие досуга не влечет за собой творческую деятельность автоматически.
Возникает вопрос: что происходит с культурой, имеющей изобилие всего — за исключением заранее определенной деятельности для нетворческого среднего человека? Другими словами, что станет с этим благополучным обществом, с нашим Процветающим Государством, если отнять у него радио, кино и, в особенности, телевидение — телевидение, средство усмирения массового человека.
Эд хмурился.
— Водевиль, — подсказал он. — Театр. Цирк. Карнавалы.
Профессор кивнул.
— Да, но я полагаю, что они будут лишь каплей в море, даже если мы организуем эти развлечения и обучим необходимые таланты. Сколько времени люди могут проводить таким образом?
Базз вытащил книжку из кармана куртки и помахал ею в воздухе.
— Есть еще чтение.
Брейсгейл покачал головой.
— Средний человек не любит читать, мистер Кемп. Это требует от него значительной умственной деятельности. Ему приходится визуализировать действие из слов, воображать голоса, выражения лиц и так далее. Он не способен на такой творческий труд.
Профессор, похоже, сменил тему.
— Вы когда-нибудь читали о беспорядках, которые захлестнули Константинополь во время правления Юстиниана, в результате незначительной ссоры из-за пустяков на конных бегах? Несколько десятков тысяч людей погибли.
Он некоторое время молчал, глядя на них, чтобы подчеркнуть значение своих слов. Затем продолжил:
— Я считаю, что Рим погиб из-за невероятно разросшегося праздного класса. Рим больше не был культурой, борющейся за выживание, его обеспечивали колонии. Население получало пищу даром. У них было свободное время, но не было самопрограммирующейся творческой способности.
Брейсгейл закончил свою речь:
— Человек хочет чем-нибудь заниматься. Но если он неспособен самостоятельно придумать, чем заняться, что произойдет, если у него отнять его телевидение, его радио, его кино?
— Я читал о беспорядках в Англии, — сказал Эд, — и о беспорядках в Чикаго тоже.
Генерал прогромыхал, обращаясь к Хопкинсу:
— Надо разделаться основательней с этими драными журналистами. Они пропускают слишком много репортажей такого сорта.
Дуайт Хопкинс ему не ответил. Вместо этого он постучал по толстой кипе бумаг на столе и обратился к Эду, Баззу и Элен.
— Честно говоря, ваши отчеты меня изумляют и вызывают недоверие. Однако, в вашу пользу свидетельствует то, что вы подтверждаете рассказы друг друга. Если бы не вопрос с кинематографом, который никак нельзя объяснить атмосферными помехами, признаюсь, я бы и вовсе не склонен был рассматривать ваши показания. Тем не менее… в чем дело, мистер Де Кемп?
Все посмотрели на взъерошенного газетчика, который в свою очередь таращился на книгу, которую держал в руках.
— Я, наверное, взял не тот экземпляр, — сказал он, сам не веря своим словам. — Но я не мог ошибиться. — Он обвел всех глазами, как будто обвиняя. — Эта книга на французском.
Эд нахмурился, не понимая, чем вызвано замешательство Базза, и присмотрелся к книге.
— Это не французский. По-моему, больше похоже на немецкий.
— Это не немецкий, — сказала Элен. — Я немного изучала немецкий. Это выглядит как русский.
Базз сказал защищаясь:
— Не будьте идиотами. Это даже не кириллица. Я говорю, что это французский. Но этого не может быть. Я читал эту книгу как раз перед тем, как сюда прийти. Иллюстрация на обложке та же самая, и…
Профессор Брейсгейл распрямил долговязую фигуру и поднялся на ноги.
— Дайте мне взглянуть, — сухо сказал он. — Я читаю и пишу на всех романских языках, на немецком, шведском и русском. Не знаю, что случилось, но… — он не закончил фразу. Его обычно спокойные серые глаза вытаращились. Это… я думаю, это на санскрите.
— Пустите, я посмотрю, — хрипло сказал Хопкинс. — Что за разногласия?
Профессор передал ему роман в бумажной обложке, служивший предметом спора.
— Ну, по-моему, это похоже на итальянский. Я этого языка не знаю, но…
— Боже правый, — выдохнул Эд. — Он снова это сделал. Он проклял беллетристику.
— Что? — взорвался генерал. — Вы совсем с ума сошли?
— Нет! Взгляните, — Эд вскочил на ноги. — Доклад, который лежит перед вами, вы в состоянии прочесть? Я в состоянии. Я могу прочесть бумаги, которые лежат у меня в кармане куртки. Взгляните на эту газету. — Он возбужденно показывал. — Новости прочесть можно. Но посмотрите на страницу комиксов. Все надписи превратились в абракадабру. Для меня это выглядит, как немецкий, но я не знаю немецкого. Он проклял беллетристику.
— Садитесь, — скрежетнул Дуайт Хопкинс. В интерком на столе он сказал:
— Мисс Пресли. Я хочу, чтобы вы принесли сюда несколько книг, художественных и не художественных. И мне нужен немедленный рапорт, почему не доставлены Иезекиль Джошуа Таббер и его дочь.
— Да, сэр, — деловой голос мисс Пресли был явственно слышен. — Табберов еще не нашли. Оперативные работники, которые были посланы за ними, докладывают, что они покинули Согерти. Очевидно странствующий проповедник был крайне огорчен тем, что его речам не внемлют.
— Есть ли хотя бы намек на то, куда они отправились? — хрипло спросил Хопкинс.
— Один из их последователей сказал, что они отправились в Элизиум. Ни в одном из шестидесяти четырех штатов, сэр, такой населенный пункт не значится. Возможно, он находится в Европейском Содружестве или…
— Достаточно, мисс Пресли, — сказал Дуайт Хопкинс. Он выключил интерком и посмотрел сначала на Брейсгейла, а затем на генерала.
— В чем дело? — громыхнул генерал.
Но Брейсгейл знал, в чем дело. Он медленно произнес:
— Элизиум. Другое название Елисейских полей древних греков.
— Что за бред эти Елисейские поля? — потребовал ответа генерал.
— Рай, — сказал Дуайт Хопкинс. — Он провел рукой по подбородку, словно проверяя, гладко ли выбрит. — Наш друг Таббер отправился на Небеса.