Божественная сила [Недремлющее око. Пионер космоса. Божественная сила ] — страница 63 из 64

Глава IX

— Небеса! — раздался сзади голос полковника Фредерика Уильямса, который все это время держал рот на замке. — Вы хотите сказать, что этот чернокнижник помер?

Эд Уандер покачал головой.

— Да нет. Элизиум — это такое дурацкое напыщенное название, которое они используют в новой религии Таббера. Они говорят о пилигримах на пути в Элизиум, в таком духе. Элизиум — это, ну, что-то вроде Утопии, если не считать того, что Таббер против Утопии. Он говорит, что это реакционная идея. Я забыл, почему именно. Что-то связанное с тем, что Утопия совершенна, а совершенство означает застой, или…

— Погодите минутку, — сказал Брейсгейл. — У меня от вас голова болит.

— От разговоров про Зеки Таббера и его религию у кого угодно голова разболится, — сказал Базз. Он на мгновение умолк для большего драматического эффекта, затем произнес. — Мне кажется, я знаю, куда направились Таббер с дочерью.

Хопкинс посмотрел на Базза, временно неспособный вымолвить ни слова.

— Они в коммуне около Бирсвилла, в Кэтскиллс. Я слышал, как Таббер упоминал это место в одной из своих речей. Он приглашал всех слушателей, кто готов для… — Базз скривил рот, — …земли обетованной, прийти в Элизиум и присоединиться к ним. Коммуна явно продолжает традиции коммуны Новой Гармонии Роберта Оуэна в Ллано, Луизиана и Деревни Равенства Джозии Уоррена.

Генерал Крю прогромыхал:

— О чем это вы, мистер?

Профессор Брейсгейл смотрел на Базза с новым уважением. Он повернул голову и сказал военному:

— Коммуны. Утопия. В девятнадцатом веке было серьезное движение в их пользу. Большинство были основаны на религии, некоторые — нет. Святые последнего дня, мормоны, оказались наиболее удачливыми. Они были достаточно умны, чтобы адаптироваться, когда тот или иной аспект их учения не приживался. Остальные потерпели неудачу.

— Мы должны были догадаться, что они не уехали далеко, — сказал Эд. — Таббер путешествует в фургоне, запряженном лошадью.

— Хорсенваген? — громыхнул генерал. — Что это, новая немецкая модель?

— Лошадь и фургон, — сказал Эд. — Лошадь и фургон. Фургон, запряженный лошадью.

Военный уставился на него с недоверием.

— Неужели как в вестернах?

— Пожалуйста, Скотти, — сказал Дуайт Хопкинс, не глядя на него. Генерал заткнулся, и Хопкинс задумчиво сказал Эду Уандеру. — Похоже, вы — наш самый большой специалист по Иезекилю Джошуа Табберу.

Его слова были прерваны появлением мисс Пресли, у которой руки полностью были заняты книгами. Даже добросовестная мисс Пресли выглядела так, будто произошло что-то слегка приводящее в замешательство, вроде архангела Гавриила, затрубившего в рог, или исчезновения Атлантиды. Она положила книги на стол Хопкинса и произнесла:

— Сэр, я… я…

— Я знаю, мисс Пресли. На сейчас все.

Дуайт Хопкинс принялся осматривать книги одну за другой. Остальные смотрели на него. Он отложил последнюю книгу и потер глаза указательными пальцами жестом человека, смирившегося с неизбежным.

— Для меня это продолжает выглядеть как итальянский.

— Все книги? — нетерпеливо спросил генерал.

— Нет. Не все. Не художественные по-прежнему можно читать. Кроме того, — он выбрал одну книгу в твердом переплете, — вот этот роман по-прежнему на английском. «Гекльберри Финн».

— «Гекльберри Финн»? — переспросила Элен. — Марк Твен?

Эд Уандер закрыл глаза в немой мольбе к высшим силам.

— О господи боже. Новая история. Проклятие действует избирательно. Все, что Табберу не нравится, превращается в абракадабру. Все, что он одобряет, мы можем прочесть. Боже правый, а мы еще говорили о цензуре! По-моему, я кое-что заметил на этой страничке комиксов.

— Что? — спросил Базз.

— Можно прочесть «Пого». «Базз Сойер Младший» и «Маленькая Сиротка Энни» превратились в абракадабру, но «Пого» все еще можно прочесть.

Профессор Брейсгейл взял газету.

— Вы правы, — сказал он. — По крайней мере, у нашего пророка есть чувство юмора.

— О матерь божья, — пробормотала Элен. — Все, что я могу сказать, это то, что нам тоже лучше им обзавестись.

Хопкинс медленно произнес:

— Мистер Уандер, когда ваша группа вошла в мой кабинет, я был готов счесть вас еще одной компанией неуравновешенных лиц, с которыми мы имеем дело с самого начала кризиса. Но теперь вся эта история достигла такой точки, где научное объяснение более невозможно. Я готов предоставить вам все ресурсы возглавляемой мной комиссии.

— Предоставить мне? — поразился Эд. — Почему именно мне?

Правая рука президента не был обескуражен.

— Потому что вы — самое лучшее, что у нас есть в качестве специалиста по Иезекилю Джошуа Табберу. Вы присутствовали на трех его, угм, представлениях. Кроме того, я не сомневаюсь, что как ведущий передачи «Час необычного» вы очень хорошо разбираетесь в… ээ, необычном. И, разумеется, все это настолько необычно, насколько вообще возможно.

— Но… — простонал Эд.

Дуайт Хопкинс поднял руку.

— Я не имею в виду сказать, что ваша гипотеза, будто Иезекиль Таббер вызвал теперешнее чрезвычайное положение дел серией проклятий, это единственная гипотеза, которую моя комиссия будет продолжать расследовать. Отнюдь. Однако, мы создадим новый отдел, который возглавите лично вы, и который будет располагать всеми возможностями.

— Нет, — решительно сказал Эд.

Базз бросил на него странный взгляд. Не вынимая изо рта сигары, репортер сказал:

— Ты до сих пор не спросил «А мне-то что в этом всем?», Крошка Эд.

Эд Уандер отчаянно набросился на него.

— Я знаю, что мне в этом всем. Конечно, я был на трех его представлениях, как их называет Хопкинс. Я видел старого скандалиста трижды, и каждый раз результат был все хуже. Что, по-твоему, случится в следующий раз? Он становится заносчивым…

— СТАНОВИТСЯ заносчивым? — горько рассмеялся Брейсгейл.

— …Он начал чувствовать свои возможности, — Эд переключился на Хопкинса. — В самом начале он ничего о них не подозревал. Не ведал, что творил. Одно из его первых проклятий навлек на себя подросток, который упражнялся в народной музыке на своей гитаре. Таббер порвал на гитаре струны…

— Что в этом чудесного? — громыхнул генерал.

— …на расстоянии. Потом еще одно явление привело его в гнев, как это называет его дочь. Неоновая реклама, или что-то в этом роде. Он наложил на нее проклятие. Не знаю, что с ней произошло. Может, перестала мигать.

Сзади полковник Уильямс сказал:

— Хотел бы я, чтобы он проклял неоновую рекламу напротив моего дома. Треклятая штука…

Генерал Крю посмотрел на полковника, и тот заткнулся.

Эд отчаянно сказал:

— Когда он наложил на женщин это заклятие «Домотканого стиля», он не знал, что сделал это. Когда он по-настоящему гневается, то не помнит, что говорил. Он был крайне удивлен, когда я сказал ему, что он проклял радио.

Он так же изумился, как и все остальные, что проклятие сработало. Но посмотрите, что происходит сейчас. Он проклял все развлекательное чтиво. Всю беллетристику — за исключением того, что ему нравится. Послушайте, я готов поспорить, что он даже ничуть не был зол, когда налагал это заклятие.

Дуайт Хопкинс нахмурил брови.

— Я убеждаюсь все больше и больше, — сказал он. — Эд Уандер, вы наш человек.

— Да говорю же вам: нет! Этот придурок полный псих, ему место в желтом доме. Что, если он увидит меня, и это ему напомнит какие-нибудь наши с ним споры, и он вспомнит, что его никто не слушает. Что, если он снова разгневается и наложит заклятие на всех неверующих? Знаете, что это значит? У него едва ли наберется пара сотен последователей. Говорю вам, этот чокнутый опаснее водородной бомбы!

Генерал Крю задумчиво произнес:

— Снайпер. Найти лучшего стрелка в службе безопасности. Пусть займет позицию на холме, с бесшумным винчестером и телескопическим прицелом Марк 8. Этот Элизиум, судя по тому, что сказал Де Кемп, расположен в холмах. Небольшое поселение, вдали от города. Снайпер…

Базз ухмыльнулся ему.

— А как вам понравится такая возможность, генерал: представьте, что-то не сработало, и Зеки налагает проклятие на порох. Или, еще лучше, на все взрывчатые вещества. Что случится с оттепелью холодной войны, если вдруг ни с того, ни с сего все взрывчатые вещества перестанут действовать?

Генерал нахмурился.

— Проклятия универсальны. В этом случае взрывчатка не будет взрываться и у коммунистов.

Базз вынул сигару изо рта и внимательно осмотрел кончик, который неровно дымился.

— Им не понадобится взрывчатка, — сказал он. — Одних только китайцев хватит, чтобы перерезать нас мясницкими ножами, сделанными на этих их сталеварнях на заднем дворе.

— Кроме того, не может быть и речи об убийстве, — сказала Элен. — Вообще-то, как Базз однажды сказал, Таббер — это добрый и вежливый старикан, который, просто так случилось…

— Добрый и вежливый старикан… — ядовито пробормотал Эд.

— …обладает какими-то силами, которых мы просто не понимаем. Он, похоже, и сам их не понимает. Очень хорошо. Я считаю, что Крошка Эд должен пойти и встретиться с ним. Не думаю, чтобы он что-то имел против Эда лично. Кроме того, у него пунктик на собственной дочери, а та без ума от Крошки Эда.

Упало молчание. Все взоры обратились к Эду Уандеру. Эд опустил глаза, невыразимо страдая.

— Это ложь! — простонал он.

— Базз? — сказала Элен.

Базз Де Кемп старался заставить свою сигару гореть равномерно. В ответ на обращение Элен он кивнул и гнусаво произнес:

— Верно, правильно. Смазливая шустрая девчонка, голубые глазки, щечки-яблочки, сама такая лапочка-симпатюлечка. Ежу ясно, что ей больше всего на свете хочется завести шуры-муры с Крошкой Эдом Уандером.

— О, черт бы вас побрал, — застонал Эд Уандер. — Нашли над кем поиздеваться, да?

— Уандер, — сказал Дуайт Хопкинс, — я даю вам офис и штат сотрудников.

— Нет, — сказал Эд.

Дуайт Хопкинс пристально посмотрел на него.

— Я могу позвонить по этому телефону, мистер Уандер, и через пару минут у меня будет приказ президента о призыве вас в вооруженные силы. В таком случае вы будете подчиняться приказам присутствующего здесь генерала Крю и станете делать, как вам велят.

— Старая армейская система набора добровольцев, — пробурчал Эд. — Ты, ты и ты.

Генерал радостно улыбнулся ему.

Эд сдался.

— Ладно, — сказал он. — А выпить что-нибудь найдется?

Примерно тридцать лет из своих тридцати трех Эдвард Уандер хотел быть большим начальником. Он так сильно этого хотел, что явственно себе это представлял. Эд делал все, что было в его силах в разделенном на общественные слои застойном обществе. Он был воспитан на легендах своего народа, в которых говорилось, что любой гражданин общества изобилия ничем не хуже любого другого гражданина Соединенных Процветающих Штатов, и все имеют равные шансы собственным трудом проложить себе путь наверх, к президентскому креслу или к чему угодно.

К несчастью, Эд обнаружил, что тяжело собственным трудом проложить себе путь наверх, когда труда в обществе осталось чрезвычайно мало, а большая его часть автоматизирована. Те, у кого была работа, и доход которых, следовательно, был выше, чем у тех, кто значился в списках безработных, держались за нее всеми силами, относились к ней весьма ревностно и по возможности передавали ее потомкам, родственникам или на худой конец друзьям.

Нет. По мере взросления Эд Уандер все явственнее понимал, как малы у него шансы когда-либо сделаться большим начальником, имеющим подчиненных, послушно исполняющих его распоряжения; телефоны и интеркомы, по которым резким тоном отдавать ценные указания. Собственно говоря, к моменту его первого столкновения с Иезекилем Джошуа Таббером Эд почти пришел к выводу, что его единственный шанс на успех — жениться на Элен Фонтейн.

И вот он — большой начальник.

А Элен Фонтейн — одна из его ассистентов.

Так же, как и Базз Де Кемп. И ассистентов становилось все больше и больше. Эд был уже просто завален ими и не помнил имен даже незначительной их части.

Обещание Дуайта Хопкинса предоставить все мыслимые ресурсы нельзя было осуществить полнее, чем это было сделано. За четверть часа Эду Уандеру назначили свиту из охранников. За час штат его сотрудников был укомплектован. Среди прочих были мистер Ярдборо, которого, как оказалось, зовут Сесил, а также Билл Оппенхеймер и майор Леонард Дэвис. В числе охранников были Джонсон и Стивенс, а связным Эда с Дуайтом Хопкинсом был полковник Фредерик Уильямс. Хопкинс решил, что проект «Таббер», принимая во внимание его суть, должен быть делом чрезвычайной секретности, и назначил в штат сотрудников всех, кто уже имел какое-либо отношение к расследованию Уандера. Если бы история попала в газеты, Хопкинс подозревал, что даже его репутация гаранта надежности не спасет дело.

Эд мрачно пялился в настольный экран своего рабочего стола.

У него не было ни малейшей идеи, откуда начинать. В архивах его отдела не было ничего, кроме его собственного доклада о Таббере и таких же докладов Базза и Элен. Не было смысла их читать. Он и так прекрасно знал все это. И этого было слишком мало.

Эд включил экран и откашлялся.

— Мисс… ээ…

Он забыл, как зовут его секретаршу.

— Рэнди, сэр. Рэнди Эверетт.

Эд посмотрел на нее и вздохнул.

— Рэнди, вам не к лицу «Домотканый стиль».

— Да, сэр, я знаю. Но, правду сказать, если я пытаюсь воспользоваться косметикой…

— У вас начинается зуд.

Ее глаза расширились.

— Откуда вы знаете?

— Я ясновидящий, — сказал Эд. — Послушайте, пришлите ко мне мистера Де Кемпа.

Он выключил интерком. Это было его первое действие на посту руководителя проекта «Таббер».

Базз вошел неуклюжей походкой, волоча ноги, с неизменной сигарой во рту. Он оценивающе осмотрел кабинет и тихонько свистнул.

— Ну наконец-то Крошка Эд Уандер — большой начальник! Трудитесь упорно, копите деньги, голосуйте за Демократических Республиканцев, и вы тоже доберетесь до верха. Елки зеленые, тебе даже не пришлось жениться на дочери босса!

— Заткнись, — сказал Эд, — не то я велю генералу Крю привлечь тебя на военную службу. — Он ухмыльнулся, представив себе эту картину. — Баззо Де Кемп, самая неряшливая штатская курица — в армии!

— Хиханьки, — сказал Базз, падая в кресло. — Начальство острит.

— Послушай, Баззо, — сказал Эд. — С чего мне начать?

Базз критически осмотрел кончик сигары, затем в раздумьи обвел взглядом комнату.

— Мы можем для начала выяснить, что представляет собой проклятие. Когда в следующий раз мы — то есть ты, я на этот случай беру отгул, — таким образом, когда в следующий раз ты встретишься с Таббером, ты будешь хоть чем-то вооружен.

— Проклятие? Каждый знает, что такое проклятие.

— Прекрасно. И что же это такое?

Эд поразмыслил над этим. По размышлении он щелкнул переключателем на столе.

— Майора Дэвиса, пожалуйста.

На экране появилось лицо Ленни Дэвиса.

— Да, сэр. — Майор еще не вполне привык к тому, что его начальник — человек, которого он допрашивал и думал, не вышвырнуть ли из своего кабинета, еще вчера.

— Мы собираемся выяснить, что собой представляет проклятие, — сказал Эд. — Пошлите за учеными, которые могут это знать.

Майор тупо посмотрел на него.

— Какие именно ученые могут знать, что представляет собой проклятие, сэр?

— Откуда мне знать?! — отрезал Эд и выключил экран.

На Базза Де Кемпа это произвело впечатление.

— Что нам теперь делать? — спросил Эд.

— Пойдем на ленч, — ответил Базз. — Надо захватить с собой Элен. Чем она занимается?

— Возглавляет отдел по «Домотканому стилю», — сказал Эд. — Она должна выяснить все, что только можно, про «Домотканый стиль».

Базз посмотрел на кончик сигары.

— Хорошая идея. С ней работают какие-нибудь ученые?

Эд Уандер пожевал губу.

— Нет. Ты прав. Если нам дали неограниченные ресурсы, нужно их использовать. Один черт знает, сколько времени у нас осталось до того, как Таббер снова что-нибудь сотворит. — Он щелкнул переключателем. — Майора Дэвиса.

Лицо майора выражало даже чуть большущ озабоченность, чем вчера вечером, решил Эд. Майор отозвался:

— Да, сэр.

— Ленни, — сказал Эд, — отправь несколько ученых в команду мисс Фонтейн. Мы хотим знать, что вызывает у женщин зуд.

Майор открыл рот, покачал головой и закрыл рот.

— Слушаюсь, сэр.

Базз задумчиво проследил взглядом, как лицо военного исчезает с экрана.

— Знаешь, — сказал он, — по-моему, майор долго не продержится. У него и так уже жабры позеленели.

Эд Уандер встал.

— Там, где его взяли, таких, как он, еще много, — сказал он.

Когда они вернулись с ленча и прошли через внешние помещения офиса Эда Уандера, он обратил внимание, что прибавилось еще два-три десятка сотрудников и несколько компьютеров IBM вместе с командой операторов и стопками перфокарт. Эд смутно заинтересовался, для чего они собираются использовать компьютеры. Может быть, ни для чего. Вероятно, Дуайт Хопкинс просто хочет, чтобы они были под рукой и наготове, на случай если для них найдется какое-нибудь применение.

Рэнди, его секретарша, сказала:

— Профессор МакКорд ждет вас в кабинете, мистер Уандер.

— Кто такой профессор МакКорд, черт его дери?

— Его прислал майор Дэвис, сэр.

— А, тогда он, наверное, эксперт либо по проклятиям, либо по зуду.

Когда Эд и Базз скрылись в кабинете, Рэнди Эверетт некоторое время потеряно смотрела им вслед. У нее был примерно такой вид, как будто она потратила свою последнюю монетку на телефон и ошиблась номером.

Профессор МакКорд при их появлении поднялся на ноги. Они обменялись традиционными приветствиями, после чего все уселись.

— Меня забрали два офицера службы безопасности, — сказал профессор МакКорд, — и в срочном порядке доставили сюда, в ваш кабинет. Прошу принять во внимание, что, хоть я и готов служить моей стране в любое время, я не имею ни малейшего представления…

— Вы профессор чего? — спросил Эд.

— Этнологии. Специализируюсь по племени банту.

Вынув свежую сигару из кармана куртки, Базз заметил:

— А майор лучше соображает, чем мне показалось. Профессор, что такое проклятие?

Профессор перевел взгляд на газетчика.

— Вы подразумеваете проклятие, накладываемое колдуном?

Оба кивнули, и профессор продолжал:

— Это выражение желания, чтобы кого-либо постигло зло. Колдун призывает на голову жертвы нечто злое, несущее вред.

— Ну, может быть, я неточно выразился, — сказал Эд Уандер. — Я скорее хотел бы узнать, что из себя представляет заклятие, заклинание.

Профессор явно не мог понять, чего от него хотят. Он сказал:

— Заклинание обычно представляет собой комбинацию слов или вымышленных слов, которые якобы имеют магическое действие. Англоязычный термин «spell», если не ошибаюсь, произошел от древнеанглийского корня. Заклятие — это практически то же самое с точки зрения колдовства. Англоязычный термин «hex» — это американская идиома, ведущая происхождение из немецкого языка.

Высказавшись, профессор недоуменно нахмурил брови.

Эд Уандер и Базз Де Кемп тоже.

— Знаю, знаю, — сказал Эд. — Но мне не нужны одни только определения. Вот, скажем, ваши колдуны-знахари банту. Они накладывают заклятие на кого-то, обычно потому, что кто-то другой им за это заплатил. Верно? Ага. Так вот что именно они делают?

Профессор МакКорд непонимающе посмотрел на него.

— Как они это осуществляют? — спросил Базз. — Каким образом?

— Ну, — сказал профессор, — вообще-то у каждого колдуна своя собственная процедура. Обычно это сложный ритуал суеверий, включающий смешение необычных ингредиентов и песнопения с магическими словами.

Эд наклонился вперед.

— Это мы знаем. Но мы хотели знать, что из себя в действительности представляет проклятие. Понимаете? В действительности.

Профессор моргнул.

— Мы пытаемся выяснить, что такое проклятие, заклятие, заклинание на самом деле.

— Ну я же вам только что сказал.

Они долго смотрели друг на друга, отчего пользы было мало. Наконец Эд произнес:

— Вы верите в дьявола? То есть в Люцифера?

— Нет. Какое это имеет отношение к…

— А в черную магию?

— Я не верю ни в какую разновидность магии.

Наконец-то Эд поймал его. Он поднял вверх указательный палец.

— Тогда каким образом, по-вашему, колдун-знахарь может наложить проклятие на кого бы то ни было? Только не говорите, что они и не могут этого сделать. Существует слишком много свидетельств.

— Угм, — кивнул профессор МакКорд. — Теперь я наконец понимаю, к чему вы клоните. Знаете ли вы, кто такой либан? Я получил свою докторскую степень, изучая их.

— Я думал, что в своем дурацком «Часе необычного» слышал обо всем в таком духе, но, как видно, нет.

Этнолог был польщен.

— Либаны — это столь существенная часть африканского колдовства, что мне очень странно, что они так мало известны. Либан — это не совсем колдун, хотя он рождается в касте и не может вступить в нее другим образом. Они немногочисленны, их всего несколько семей. Либан — это серый кардинал всего племени, и они не смеют делать ничего без его совета. Например, если воины отправляются в набег, он извещает их, будет набег успешным или нет, дает им небольшие мешочки со священной пылью или пеплом, или чем-нибудь в этом роде, чтобы привязать к кинжалам. Что я хочу сообщить, так это то, что либан — не жулик. Его положение наследственное, восходит к тысяче лет назад и более. Поверьте, если либан наложит проклятие на соплеменника, оно сработает.

— Как? — просто спросил Базз.

Профессор посмотрел на него.

— Все заинтересованные лица знают, что оно сработает. Жертва, либан и все остальные члены племени.

Это был ответ такого же плана, как Эд получил от Вэрли Ди. Он ни на что не отвечал. Суть вопроса заключалась в том, что едва ли кто-либо из всех затронутых миллиардов людей вообще знал о существовании Иезекиля Джошуа Таббера, не говоря уже о том, что он накладывает заклятие направо и налево.

Базз сказал Эду:

— Какое отношение эти либаны имеют к Табберу?

— К Табберу? — переспросил профессор МакКорд. — К какому Табберу?

— К Иезекилю Джошуа Табберу, — утомленно ответил Эд. — Вы его не знаете.

— Вы имеете в виду Джошуа Таббера? — сказал МакКорд. — Академика Иезекиля Джошуа Таббера?

— Академика? — потрясенно переспросил Базз.

— Джош получал свою академическую степень по политэкономии в то же время, когда я учился в докторантуре, — сказал МакКорд. — Выдающийся ученый.

Эд Уандер закрыл глаза в немом призыве к высшим силам.

Но Базз быстро сказал:

— Значит, вы с ним были знакомы, когда он был моложе. Послушайте, а он в то время питал какие-либо идеи насчет создания новой религии? Религии со множеством социоэкономических аспектов.

— А самое важное, не упоминал ли он вам что-нибудь о своей способности, о Силе проклинать? Накладывать заклятие на, скажем, телевидение? — спросил Эд.

— Не говорите ерунды, — сказал профессор МакКорд.

Эд щелкнул переключателем на столе.

— Билла Оппенхеймера, — сказал он.

Экран заполнило лицо Оппенхеймера. Эд видел его впервые со времени вчерашнего допроса. Оппенхеймер сказал:

— Да, сэр.

— С этой минуты вы отвечаете за выяснение прошлого Таббера, — сказал Эд. — В качестве отправной точки у нас есть данные о его учебе. Он получил академическую степень по экономике в… минутку… — он обернулся к МакКорду. — Какой колледж?

— Гарвард.

Эд Уандер посмотрел на него с упреком.

— Ну конечно, это не мог быть какой-нибудь дурацкий колледж библейского толка. Непременно Гарвард!

Он повернулся обратно к Оппенхеймеру.

— В Гарварде. Отправьте туда команду. Нам нужно все, что угодно, что только можно узнать о Таббере. Что он изучил. Проанализировать слово за словом все книги, которые он держал в руках. Отыскать его соучеников и выяснить все подробности, которые они в состоянии вспомнить. Раскопать его знакомства. Найти всех женщин, с которыми он встречался, они сейчас по крайней мере среднего возраста. У него есть дочь. Выяснить, на ком он женился. Что случилось с его женой. Жива ли она еще… Ладно, не вам это объяснять. Нам нужен полный отчет обо всех периодах жизни Таббера. Проясните этот вопрос с генералом Крю, если необходимо. Если вам нужны люди, есть ЦРУ, ФБР и Сикрет Сервис.

— Понял, — сказал Оппенхеймер. — Слушаюсь, сэр.

Его лицо исчезло с экрана.

— Ну, ты даешь, — сказал Базз. — Эд, у тебя появились замашки настоящей большой шишки.

— Если вы интересуетесь Джошем Таббером, — сказал несколько заинтригованный МакКорд, — вы в Гарварде много не найдете. Он там получил только академическую степень. Насколько я помню, докторат он заработал в Сорбонне, и, если не ошибаюсь, до того учился либо в Лейдене, либо в Гейдельберге. По-моему, изучал классическую философию.

— Философию? — повторил Эд Уандер.

— Приоритеты этического гедонизма, как мне помнится, — подтвердил МакКорд.

Базз допил содержимое своего стакана одним отчаянным глотком.

— Гедонизм! — сказал он. — И Таббер. Типа ешь, пей и веселись, потому что завтра все помрем, да?

— Ну, знаете ли, гедонизм более серьезное учение, — сухо заметил МакКорд. — Вкратце: Эпикур учил, что человек не только действительно стремится к наслаждению, но, более того, ему следует так поступать, потому что наслаждение — это единственное, что есть хорошего. Однако существенным является его определение наслаждения…

— Ладно, — сказал Эд. — Значит, Таббер расширил свой кругозор, изучая философию. Послушайте, профессор, я передам вас в руки моих ассистентов, которые запишут все, что вы вспомните о Таббере, а также все, что вы можете сказать о либанах, колдунах-знахарях, заклинаниях и проклятиях.

Когда профессор ушел, Эд взглянул на Базза, а Базз на Эда.

Через некоторое время Эд включил экран и сказал:

— Майора Дэвиса.

Когда появилось лицо Дэвиса, Эд сказал тоном упрека:

— Ленни! Этнологи, конечно, ученые, но они не знают, что такое проклятия. Найдите нам таких ученых, которые в этом разбираются. Возьмитесь за это всерьез, Ленни. Нам нужны результаты.

Майор Леонард Дэвис тоскливо посмотрел на него, открыл рот, собираясь очевидно запротестовать или, по крайней мере, пожаловаться, но поразмыслил и закрыл его.

— Слушаюсь, сэр, — сказал он. — Ученых, которые знают, что такое проклятие.

Его лицо исчезло.

— Ты быстро делаешь успехи, — одобрительно сказал Базз.

Они еще некоторое время смотрели друг на друга.

Наконец Эд включил экран и сказал:

— Соедините меня с Джеймсом С. Уэстбруком. Он живет к югу от Кингсбурга.

— Да, сэр, — сказала Рэнди, и через несколько мгновений на экране возникло лицо Джима Уэстбрука.

— Привет, Крошка Эд, — сказал он. — Прошу прощения, я жутко занят. Если ты не против…

Эд Уандер пропустил его слова мимо ушей.

— Послушай, когда мы в прошлый раз говорили о чудесах, ты сказал, что в них веришь. То есть, что ты веришь в существование явлений, которые нельзя объяснить при помощи нынешних научных знаний.

У Джима Уэстбрука на экране был такой вид, будто он торопится, но он все же ответил:

— Я рад, что ты стал выражаться точнее, приятель. Мне не нравится термин чудо.

— Ладно, послушай, ты веришь в проклятия? — спросил Эд. Он ждал, что собеседник станет отрицать.

— Разумеется, — сказал Уэстбрук. — Я немного занимался этим вопросом.

— Я говорю не про эти колдовские штучки, когда жертва убеждена, что заболеет, раз колдун наложил на нее заклятие — ну и в результате, естественно, умирает. Я имею в виду…

— Я действительно тороплюсь, — сказал Уэстбрук, — но… Послушай, приятель, колдуну не приходится убеждать жертву в том, что она будет жертвой. Жертва убеждается потому, что она на самом деле заболевает. Я пришел к выводу, что предзнаменования — это что-то, с чем не стоит шутить. Они не зависят от веры или суеверий, ни со стороны жертвы, ни со стороны практикующего. Точно так же, как ивовый прут, он же «волшебная лоза», работает у людей, которые совершенно убеждены, что он не сработает.

— Продолжай, — сказал Эд.

— Проклятия осуществляются таким же образом. Я это обнаружил на одной вечеринке в канун дня всех святых. Если хочешь испытать, ну, назовем их так, необычные эмоциональные переживания, постарайся представить себе, как снять проклятие, про которое ты не веришь, что ты сможешь его наложить, потому что проклятий вообще не существует — только бедная жертва уже основательно проклята, а ты ничегошеньки не знаешь о проклятиях. Приятель, это раза в три хуже, чем гипнотизер-любитель, который ввел кого-то в транс, навел постгипнотическое внушение, а теперь не может его отменить. По крайней мере, по гипнозу есть книги в библиотеках, из которых можно вычитать, как поступать в таком случае. Но попробуйте найти в книгах, как отменить проклятие кого-то, кого ты случайно, и сам в это не веря проклял. Приятель, это дело такого же рода, как «Я не знал, что ружье заряжено!»

Джим Уэстбрук хотел сказать что-то еще, но бросил взгляд на часы.

— Послушай, Крошка Эд, у меня больше нет времени разговаривать с тобой о заклятиях.

— Это тебе кажется, — ухмыльнулся Эд.

Уэстбрук нахмурился.

— Что это должно значить, приятель?

Эд радостно сказал:

— Ты только что поступил на работу, которая состоит в том, что ты отболтаешь себе весь язык, рассуждая обо всех аспектах проклятий, которые тебе известны.

— Ты бы лучше навестил врача, Крошка Эд, — сказал его собеседник. — Пока.

Он прервал связь.

— Стереотип, да? — радостно сказал Крошка Эд. Он щелкнул переключателем интеркома. — Майора Дэвиса, — сказал он.

Появилось лицо майора, и он отозвался одновременно утомленно и настороженно:

— Да, сэр.

— Есть такой Джеймс С. Уэстбрук, живущий на окраине Кингсбурга. Доставьте его сюда немедленно и выясните у него все, что ему известно о проклятиях. И, послушайте, майор. Он может не захотеть пойти. Но этот человек… мм… чрезвычайного приоритета. Пошлите лучше четверых.

— Да, сэр. Для ускорения дела: что еще о нем известно, сэр? Где он работает? Чем занимается? Его может не оказаться дома.

— Он инженер-консультант, специалист по лозоходству, — сказал Эд.

— По лозоходству, — тупо сказал майор Дэвис.

— Ну да, лозоходство. Поиск подземных вод и минералов при помощи ивового прута.

У майора Дэвиса был такой вид, будто его жестоко обидели.

— Да, сэр, Чрезвычайный приоритет. Забрать этого человека, который занимается лозоходством.

Его лицо, выражающее подлинную трагедию души, исчезло с экрана.

Глава X

Эду Уандеру предоставили квартиру в Нью Вулворт Билдинг, тогда как Элен Фонтейн и Базза Де Кемпа разместили в ближайших отелях. Утром Эд Уандер спустился в свой офис пораньше, но, как видно, недостаточно рано. Его сотрудники, мужчины и женщины, во внешних помещениях уже развивали кипучую деятельность. Ему стало смутно интересно, чем они заняты. Он еще не успел отдать столько приказов, чтобы занять хотя бы часть сотрудников.

Он остановился рядом с одним столом и спросил:

— Чем вы заняты?

Молодой человек поднял на него взгляд.

— Чарами, — сказал он. Перед ним была стопка книг, брошюр и манускриптов, а также микрофон, подключенный к диктофону в левой руке.

— Чарами? — переспросил Эд.

Сотрудник, который уже успел вернуться к своему занятию, снова поднял на него взгляд. Он явно не узнал в Эде своего начальника. Эд, кстати сказать, тоже его не узнал. Он никогда его не видел до сих пор.

— Чарами, — повторил молодой человек. — Чары. Произнесение или распевание слов, которые, как предполагается, имеют магическое значение. Я собираю основополагающие данные.

— Вы хотите сказать, что у нас в штате есть сотрудник, который все свое рабочее время только тем и занимается, что собирает сведения о чарах?

Молодой человек посмотрел на него с сожалением.

— Лично я перевожу заклинания с сербо-хорватского. Еще пятьдесят с лишним человек занимаются переводами с других языков. Теперь прошу меня извинить. — Он снова склонился над книгами.

Эд Уандер отправился к себе в кабинет.

Рэнди Эверетт сообщила ему новости, которых было несколько. За ночь размеры офиса, предназначенного для проекта «Таббер», основательно увеличились, равно как и штат сотрудников. Они теперь работали в три смены. Эд этого не знал. Мистер Де Кемп еще не пришел, но звонил, чтобы уведомить их, что он чувствует недомогание.

В этом месте доклада мисс Эверетт Эд фыркнул:

— Недомогание! Позвоните этому лодырю и скажите, чтобы он явился сюда, неважно, с бодуна он или не с бодуна. Скажите ему, что я пошлю за ним взвод морской пехоты, если он не явится.

— Да, сэр, — сказала Рэнди.

— Соедините меня с майором Дэвисом, — сказал Эд.

Тип, появившийся на экране, имел майорские нашивки на воротнике, но это не был майор Дэвис.

— Где Ленни Дэвис? — спросил Эд Уандер.

— Дэвис с нами больше не работает, сэр. У него нервное истощение или что-то в этом духе. Моя фамилия Уэллс.

— Нервное истощение, в самом деле? Хм. Ладно, послушайте, Уэллс, чтобы с вами, военными, такого больше не было. Ясно?

— Да, сэр.

— Если кто-то здесь и имеет право на нервное истощение, это я один.

— Да, сэр.

Эд попытался вспомнить, зачем ему понадобился майор Дэвис, но не смог. Он выключил экран. Тот немедленно загорелся снова, и на нем появилось лицо полковника Фредерика Уильямса.

— Дуайт Хопкинс хочет немедленно видеть вас, Уандер, — сказал полковник.

— Иду, — сказал Эд. Он встал с места. Жаль, что нет Баззо, чтобы поддержать его. В должности большого начальника есть свои острые углы.

На выходе из помещений проекта «Таббер» за ним пристроились Джонсон и Стивенс, охранники. То есть по существу он продолжал находиться под стражей. Ну и ладно, какая разница. Он бы не нашел дорогу в офис Хопкинса самостоятельно. У него было смутное ощущение, что вся эта комиссия, или как там официально именовалось учреждение, за прошедшую ночь выросла вдвое. В коридорах было больше суеты, еще больше оборудования было нагромождено в холлах, и еще больше помещений были заполнены столами, стеллажами, телефонами, интеркомами и прочими бюрократическими причиндалами.

Его немедленно впустили к Дуайту Хопкинсу. Правая рука президента заканчивал пресс-конференцию с пятнадцатью-двадцатью избранными типами делового вида, лишь несколько из которых были в форме. Эд не был представлен. Все они покинули кабинет, за исключением профессора Брейсгейла, единственного из них, кто был знаком Эду Уандеру.

— Садитесь, мистер Уандер, — сказал Хопкинс. — Как продвигается проект «Таббер»?

Эд вытянул руки ладонями вперед.

— Как он может продвигаться? Мы начали только вчера после полудня. Сейчас мы изучаем природу проклятия. Или, по крайней мере, пытаемся это делать. Мы также пытаемся, насколько возможно, собрать все данные о прошлом Таббера — возможно, нам встретится намек на то, каким образом он получил свои способности.

Хопкинс немного поерзал на стуле, как будто то, что он собирался сказать, было ему не по душе. Он произнес:

— Ваша гипотеза, гипотеза о Таббере, приобретает все большую убедительность, мистер Уандер. Мне пришло в голову, что один из аспектов нынешнего кризиса может быть вам неизвестен. Вам известно, что радар не затронут?

— Мне интересно это узнать, — ответил Эд.

— Но не это сводит с ума наших технарей. Не затронуто и радио в тех случаях, когда оно используется в международной торговле, мореходстве и так далее. Что вовсе уж невероятно, учебные кинофильмы можно показывать. Прошлой ночью я провел час на грани безумия, наблюдая, как наша суперкинозвезда Уоррен Уорен великолепно исполняет комментарий к учебному кинофильму по географии для средних школ. Он любезно пожертвовал на это некоторую часть своего драгоценного времени. Но когда мы попытались запустить один из его обычных фильмов, «Королева и я», пользуясь тем же самым проектором и совершенно аналогичной пленкой, в чем нас заверили исследователи, у нас на экране получилась эта фантастическая задержка кадра.

Взгляд Дуайта Хопкинса был спокойным, но каким-то странным образом за этим спокойствием крылось бешенство.

— Телевидение в тех случаях, когда оно используется в телефонах, тоже не затронуто, — сказал Эд. — Проклятие избирательно так же, как с книгами. Нехудожественная литература не затронута так же, как и беллетристика, которая нравится Табберу. Черт побери, даже реплики в его любимом комиксе остались нетронутыми. Но все это не новости. Зачем вы опять об этом говорите?

Профессор Брейсгейл заговорил впервые за все это время.

— Мистер Уандер, одно дело, когда мы рассматривали вашу гипотезу наряду со многими другими. Но положение дел склоняет нас к тому, чтобы счесть вашу теорию единственной, имеющей смысл. Самая безумная гипотеза в результате оказывается самой правдоподобной.

— Что случилось с пятнами на Солнце? — спросил Эд.

— Если разобраться, — сказал Хопкинс, — солнечная активность способна, конечно, вызвать радиопомехи, но вряд ли избирательно. Ну и уж совсем трудно себе представить, чтобы она осуществляла цензуру над развлекательным чтивом.

— Значит, вы стали подозревать, что я не такой псих, как вам вначале казалось.

Чиновник пропустил его слова мимо ушей. Он сказал:

— Причина, по который мы вас вызвали, мистер Уандер, заключается в том, что мы хотим с вами проконсультироваться по поводу нового проекта. Было предложено передавать телепрограммы в дома по телефонным линиям. Проект получит статус чрезвычайного и будет начат немедленно. Через месяц или около того в каждом доме Соединенных Процветающих Штатов Америки снова будут привычные развлечения.

Эд Уандер встал, перегнулся через стол Дуайта Хопкинса и заглянул Хопкинсу в лицо.

— Вы не хуже меня знаете, что можно сказать по поводу этой глупой идеи. Вы что, хотите окончательно расстроить экономику страны, выведя из строя телефон и телеграф вдобавок к радио и телевидению?

Хопкинс уставился на него.

Эд Уандер в ответ воззрился на Хопкинса.

Брейсгейл кашлянул.

— Именно этого мы и боимся. Значит, вы полагаете…

— Да. Таббер проклянет ваше новое кабельное телевидение, как только оно появится.

Похоже было, что перед ними более уверенный в себе Эд Уандер, чем тот, с которым они разговаривали всего лишь вчера. Дуайт Хопкинс оценивающе осмотрел его и наконец произнес:

— Профессор, что если вы познакомите мистера Уандера с последними разработками, связанными с кризисом?

Эд вернулся к своему стулу и сел.

Высокий седой профессор заговорил в своей лекторской манере:

— Ораторы на ящиках из-под мыла, — сказал он.

— Кто такие, черт возьми, ораторы на ящиках из-под мыла? — спросил Эд.

— Может быть, вы их уже не застали. Они уже уходили в прошлое в те времена, когда радио распространилось повсеместно и разнообразные передачи стали постоянным источником развлечений для масс. В 1930-е годы все еще были остатки ораторов на ящиках из-под мыла, но очень немного, если не считать исключений в Бостон Коммон и лондонском Гайд Парке. В середине столетия они исчезли окончательно. Это люди, выступающие на открытом воздухе, которые обращаются к своей аудитории с импровизированных трибун. В старые времена, когда по улицам в погожий весенний или летний вечер прогуливались толпы народа, эти ораторы могли заполучить аудиторию и удержать ее внимание.

— Ну и о чем они говорят? — нахмурился Эд.

— Ни о чем и обо всем. Некоторые были религиозными маньяками. Некоторые хотели что-нибудь продать, например, патентованные лекарства. Другие были радикалами, социалистами, коммунистами, профсоюзными деятелями и так далее в том же духе. Это был их шанс донести до широкой публики то, что они хотели сказать, неважно, что это было.

— Ну так что? — спросил Эд. — Пусть говорят. Это даст людям какое-то занятие, особенно если вы при этом снова запустите цирки, карнавалы и варьете.

— Не рассчитывайте чересчур на живые развлечения, мистер Уандер, — сказал профессор Брейсгейл. — Живое представление может посетить весьма ограниченное количество зрителей. Варьете теряет смысл, если вы сидите слишком далеко от сцены, равно как театр и цирк. Может быть, именно из-за этого потерпел крах Рим. Им приходилось строить все новые арены, чтобы туда вместилось все их население. Они просто не в состоянии были поддерживать столько шоу одновременно.

— Что все-таки плохого в этих ораторах на ящиках из-под мыла?

— Мистер Уандер, — сказал профессор Брейсгейл, — с появлением кино, радио и, наконец, телевидения, которое их перекрыло, голоса недовольных перестали быть слышны. Партии меньшинств и прочие несогласные не могли использовать эти средства массовой информации, потому что у них не было необходимых значительных денежных средств. Они были отброшены назад к распространению листовок, брошюр и небольших журналов или еженедельных газеток. И, разумеется, нам известно, как мало людей на самом деле читает что-либо, на чем нужно сосредотачиваться и размышлять. Даже те из нас, кто вообще читает, ежедневно сталкиваются с таким количеством материала, что мы относимся к нему весьма избирательно. Из чистой самозащиты мы должны посмотреть на заглавие или аннотацию, чтобы сориентироваться, о чем пойдет речь, и быстро решить. Очень немногие в группах, представляющих меньшинство, имеют талант или ресурсы представлять свои материалы завлекательным образом, как это делают более богатые издатели. Это привело к тому, что голос недовольных нашим процветающим обществом не достигал слуха масс.

До Эда Уандера начало доходить.

Хопкинс завершил рассказ:

— Но теперь каждый вечер сотни тысяч воинствующих ораторов-любителей стоят на углах улиц, собирают людей, которым больше нечего делать, кроме как слушать, людей, которые изнывают от желания найти хоть какое-то занятие.

— Вы хотите сказать, что эти, мм, ораторы на ящиках из-под мыла организованы? Что у них идея…

Хопкинс поднял вверх худую руку.

— Нет. Пока нет. Но это всего лишь вопрос времени. Рано или поздно один из них выскажет мысль, которая понравится толпе. Он привлечет последователей, ему начнут подражать другие уличные ораторы. В том состоянии, в котором сейчас находится страна, почти любая по-настоящему популярная идея способна распространиться как лесной пожар. Новая религия, например. Или, еще вероятнее, новая политическая теория, безразлично — крайне правая или крайне левая.

— А! — сказал Эд. Теперь он окончательно понял, в каком направлении работают мысли политика Дуайта Хопкинса. У администрации определенно земля под ногами горит. Действия Таббера могут угрожать политическому климату. И все же Эд до сих пор не видел своей роли в этом деле.

Его не замедлили просветить.

Хопкинс сказал:

— Мистер Уандер, время играет против нас. Мы должны действовать. Необходимо войти в контакт с Иезекилем Джошуа Таббером.

— По-моему, хорошая идея. Давайте, связывайтесь с ним. Может, вам удастся воззвать к его патриотизму или чему-нибудь такому. Нет, я ошибся, патриотизм не пойдет. Он считает, что страной правит банда идиотов. Он противник процветающего государства.

— Крошка Эд, — вкрадчиво произнес Хопкинс. — Боюсь, что человеком, который встретится с Таббером, будете вы. Я не вижу никого кроме вас, кому бы мы могли доверить столь важное поручение.

— Нет, нет, нет! Послушайте, почему бы вам не послать к нему несколько ребят из ФБР? Или из ЦРУ. Они ПРИУЧЕНЫ иметь дело с неприятностями. А я этого терпеть не могу.

Хопкинс прибег к самым мощным средствам убеждения:

— Если Таббер — причина всех нынешних неприятностей, отправка за ним полицейских любого рода может обернуться катастрофой. Если же нет, то это только выставит нас дураками. Нет, единственный кандидат — вы. Он вас знает, а его дочь явно вам симпатизирует.

— Но я же вам нужен, чтобы руководить отделом, проектом «Таббер», — в отчаянии сказал Эд.

— Мистер Де Кемп справится с этим до вашего возвращения.

— Меня можно пустить в расход, да? — горько сказал Эд.

— Если вы хотите сформулировать это именно таким образом, то да, — ответил Хопкинс.

— Ну так вам придется найти другого козла отпущения. Я и на несколько миль боюсь подойти к этому старому психу, — решительно произнес Эд Уандер.

Они дали ему очень подробную карту окрестностей Кэтскилла, где располагался Элизиум. Это было не очень далеко от водохранилища Ашока, равно как и от бывшей колонии художников Вудсток.

Эд проехал через этот город, далее к Бирсвиллу и затем к деревушке под названием Шеди. От нее грязная проселочная дорога длиной в несколько миль вела к общине Элизиум. По дороге Эду встретилось несколько дорожных знаков. Эд Уандер никогда еще не вел свой маленький Фольксховер над грязным проселком. Однако, не считая того, что за ним стелился плотный шлейф пыли, никаких иных отличий не было.

Он миновал небольшой коттедж, расположенный в стороне от дороги. Возможно, «хижина» будет более правильным словом. Вокруг нее был обширный сад, в котором росли и цветы, и овощи. Эд Уандер проехал дальше, миновал еще одно строение, похожее на первое, но не в точности. Эд машинально отметил, что проезжает дачный поселок, в каких люди скрываются от цивилизации, возвращаясь к природе в теплые месяцы. Эда эта идея не особенно привлекала, хотя, если вдуматься, в ней наличествовали и неплохие стороны…

И тут, когда слева появился еще один такой же коттедж, до него дошло.

Это был Элизиум.

От проселка расходились в разные стороны тропинки, ведущие, надо полагать, к другим обиталищам.

Эд скорчил гримасу. Неужто люди живут здесь круглый год? Забились в эту глушь и не видят никакой… эх, черт, никакой цивилизации?

Он заметил, что на домах нет ни теле-, ни радиоантенн. Кстати сказать, и никаких телефонных кабелей. Он испытал настоящее потрясение, когда сообразил, что в таком случае здесь не может быть общественного распределительного центра. Эти люди на самом деле должны сами готовить себе пищу.

Он опустил Фольксховер на землю, чтобы рассмотреть другие подробности. Теперь он видел три коттеджа. И ни одного ховеркара поблизости, если не считать его собственного.

— Рехнуться можно, — пробормотал он.

Несколько ребят играли среди деревьев в роще неподалеку от дороги. Они скакали по веткам, как обезьянье племя. Первой мыслью Эда было: почему родители позволяют им подвергаться такой явной опасности? Говорите что угодно против телевизора, но он, по крайней мере, отвлек детей от улицы и опасных игр. Если ребенку позволить гасать вокруг, как позволено этим, он может попасть в опасные ситуации. Затем Эду пришло в голову кое-что другое. Возможно, детей следует подвергать некоторой степени риска в игре. Не исключено, что сломанная рука во время процесса взросления входит в обучение и дает ценный опыт.

Эд собрался подойти к ребятам и спросить у них, куда ему ехать, но тут он заметил в отдалении знакомую ему особу. Он нажал рычаг подъема и направил к ней машину на небольшой скорости. Это была одна из последовательниц Таббера. Одна из тех женщин, которые стояли на входе в палатку в Кингсбурге, в первый вечер, когда Эд и Элен рассердили Иезекиля Джошуа Таббера.

Эд приблизился к ней и произнес:

— Ээ… возлюбленная душа…

Женщина остановилась и нахмурилась, явно удивленная при виде ховеркара на улицах — если, конечно, их можно было назвать улицами — Элизиума. Она явно не узнала Эда и неуверенно сказала:

— Добрый день, возлюбленная душа. Могу ли я чем-нибудь помочь?

Эд выбрался из машины и сказал:

— Вы, наверное, меня не помните. Я был на паре митингов, слушал… мм… Говорящего Слово. — Ему следовало обдумать это все заранее. Но факт тот, что он понятия не имел, что здесь увидит, и теперь говорил наобум.

— Я подумал: поеду и посмотрю на Элизиум, — сказал он.

Ее лицо прояснилось.

— Ты пилигрим?

— Ну, наверное, не совсем. Я просто хочу узнать побольше обо всем этом.

Эд оставил машину там, где она стояла, и увязался за женщиной. Проблемы парковки в Элизиуме не существовало.

— Я вас ни от чего не отвлекаю?

— О нет, — она продолжала свой путь. — Я только несу некоторые свои вещи издателю.

— Издателю?

— Вот в этот дом. Это наше издательство.

Эд Уандер глянул на дом, к которому они приближались. Он несколько отличался от коттеджей.

— Вы хотите сказать, что вы здесь издаете…

— Почти все.

Она выглядела не такой суровой, какой он ее запомнил по палаточному митингу в Кингсбурге. Если вдуматься, решил Эд, он просто ожидал, что слушатели палаточного митинга будут выглядеть суровыми. Фанатичные сектанты, с пеной у рта обличающие танцы, выпивку, игру в карты и тому подобные грехи.

Когда они уже подходили к двери, Эд спросил:

— Вы имеете в виду книги?

Представление Эда о книгоиздании включало акры, занятые печатными станками Руби Голдберг, полностью автоматизированными, с огромными рулонами бумаги, разворачивающимися с фантастической быстротой, с одного конца и законченными томами, которые выплывают с другого конца, заворачиваются и укладываются в коробки, опять-таки автоматически. Все на скорости тысяч единиц в час, если не в минуту. А этот дом весь имел размеры тридцать на сорок футов, никак не больше.

Эд последовал за женщиной внутрь дома.

— Книги, брошюры, даже небольшая еженедельная газета, которую мы рассылаем пилигримам по всей стране, которые еще не готовы присоединиться к нам здесь в Элизиуме. — Она приветствовала одного из двух мужчин, которые оказались внутри. — Келли, я наконец принесла два последних стихотворения.

Келли стоял перед приспособлением, в котором Эд распознал примитивную разновидность печатного станка. Левой ногой он качал педаль, чем-то напоминающую ножной привод старой швейной машины. Одновременно правой рукой он брал листы бумаги, ловко вставлял в движущийся пресс, столь же ловко вынимал их левой рукой, и повторял процесс снова и снова.

— Привет, Марта, — сказал Келли. — Хорошо. Норм может их запускать.

Эд завороженно наблюдал за ним. Если его рука попадет в пресс…

Келли ухмыльнулся Эду.

— Что, никогда не видел стереотипирующего станка?

— Вообще-то нет, — сказал Эд.

— Келли, это новый пилигрим, — сказала Марта. — Он был на нескольких выступлениях Джоша.

Они обменялись обычными любезностями. Некоторое время Эд наблюдал за всем происходящим в полнейшем изумлении. Он не мог бы удивиться сильнее, если бы попал в комнату, где женщины чесали шерсть и вытягивали его в нити при помощи веретена. Да, чего тут только не увидишь.

Пока Марта и Келли вели деловой разговор о технических деталях книги, которую они сейчас делали, Эд подошел ко второму работнику.

Этот достойный тип поднял глаза и приветственно ухмыльнулся.

— Меня зовут Хэйр, возлюбленная душа, — сказал он. — Норм Хэйр.

— Эд, — представился Эд. — Эд Уандер. А каким чертом вы тут занимаетесь?

Хэйр снова ухмыльнулся.

— Делаю набор. Это гарнитура Калифорния. Десятый кегль, шрифт стилизован под старину.

— Я думал, что набор делается на машине, которая похожа на печатную машинку.

Хэйр засмеялся.

— Этот способ устарел. Мы здесь в Элизиуме делаем это вручную.

Его рука сделала стремительное движение, мелькнула туда, затем обратно. Строки набора в его верстатке медленно удлинялись.

Эд сказал с легким отчаянием в голосе:

— Послушайте, в чем причина? Бен Франклин действительно печатал таким способом, но с тех пор выдумали парочку усовершенствований.

Пальцы наборщика ни на миг не прекращали стремительных движений. Парень явно был из тех, которые никогда не теряют хорошего расположения духа. По крайней мере, до сих пор с его лица еще не сходила усмешка.

— Есть несколько причин, — ответил он. — Во-первых, удовольствие от создания готовой вещи полностью собственными руками. Желательно — вещи наивысшего качества. Что-то разладилось в производстве вещей, если сапожник больше не делает обувь, начиная с куска кожи и заканчивая парой готовых туфель. Вместо этого он стоит перед гигантской машиной, в которой он ничего не понимает, наблюдает за двумя измерительными приборами и периодически переводит рычаг или нажимает кнопку, и так четыре или пять часов в день.

— О господи боже, — сказал Эд. — Но ведь этот ваш сапожник прошлого производил в день от силы одну пару обуви, а современный — от десяти до двадцати тысяч.

Печатник ухмыльнулся.

— Верно. Но у современного при этом язва желудка, ненависть к жене и начинающийся алкоголизм.

— Чем вы занимались до того, как стать наборщиком у Таббера? — неожиданно спросил Эд Уандер. — Вы говорите непохоже на малообразованного… — он не договорил. Фраза звучала не очень-то вежливо.

Норм Хэйр улыбался.

— Я делаю набор не для Таббера, а для Элизиума. Я работал директором-менеджером Всемирной Издательской Корпорации. У нас были отделения в Ультра-Нью-Йорке, Новом Лос-Анджелесе, Лондоне, Париже и Пекине.

Эд по собственному опыту знал, как непросто взобраться на пирамиду власти в процветающем государстве. Когда в производстве требуется только треть потенциальной рабочей силы нации, соревнование становится яростным. Эд сочувственно сказал:

— Прошел всю дорогу до верхушки, а они тебя выставили?

— Не совсем, — ухмыльнулся Хэйр. — Я для этого был слишком большим держателем акций. Однажды я прочел одну из брошюр Джоша Таббера. На следующий день и добрался до всего, что мог найти из написанного им. А на следующей неделе я сказал Всемирной, куда они могут отправиться, и приехал сюда помогать наладить это издательство.

Тип был определенно всерьез из-за угла мешком стукнутый, неважно, в хорошем расположении духа он находился или нет. Эд бросил думать на эту тему.

— Над чем вы сейчас работаете?

— Ограниченное издание последних стихотворений Марты Кент.

— Марты Кент? — Эд Уандер знал это имя. Поэзия не была его сильным местом, но лауреаты Американской Нобелевской Премии встречаются не так часто, чтобы можно было о них не слышать. — Вы хотите сказать, что она дала вам разрешение напечатать ее книгу?

— Я бы это немного иначе сформулировал, — ухмыльнулся Хэйр. — Вернее сказать, что Марта собственноручно отдала нам книгу.

— Марта! — воскликнул Эд. — Его обвиняющий взгляд переместился туда, где женщина, с которой он сюда пришел, разговаривала с Келли, работающем на ножном стереотипирующем станке. — Вы хотите сказать, что это Марта Кент?

— Попал в точку, — хихикнул Хэйр.

Эд Уандер кое-как попрощался и вернулся к тем двоим. Он произнес тоном обвинения:

— Вы — Марта Кент.

— Верно, возлюбленная душа, — улыбнулась она.

— Послушайте, — сказал Эд, — я не хочу показаться нахалом, но почему вы издаете книгу своих последних стихотворений на таком крошечном, я бы сказал, одноместном предприятии?

— Ни в коем случае не проговоритесь Джошу Табберу, что я это сказала, — ответила она, и на ее лице появилось мимолетное проказливое выражение, — но, правду сказать, ради денег.

— Ради денег! — повторил Эд с отвращением.

У Келли кончилась бумага, он перестал давить на педаль, вытер руки о фартук и направился к ближайшей стопке книг. Он взял одну, вернулся к ним и без единого слова передал ее Эду.

Эд повертел книгу в руках. Она была переплетена в кожу. Что-то в ней было необычное. Эд открыл ее и пролистал страницы. Плотная бумага была обработана под старину. Автор был Эду незнаком. У Эда было странное чувство, что он держит в руках произведение искусства.

Марта Кент и Келли наблюдали за ним. Похоже, его поведение их забавляло, и Эд немного смутился. Чтобы хоть что-то сказать, он произнес:

— Никогда не видел такой бумаги. Откуда вы ее получаете?

— Мы ее делаем сами, — сказал Келли.

Эд на мгновение закрыл глаза. Затем открыл их и сказал:

— Зачем вам деньги? Вы ведь все делаете сами. — Он обвиняюще указал на платье Марты Кент. — Это домотканое, верно?

— Да. Но мы не можем обойтись совсем без денег, даже в Элизиуме. Например, мы должны оплачивать почтовые услуги, когда отправляем нашу печатную продукцию. Иногда нам нужны лекарства. Нам приходится покупать соль. Удивительно, сколько всего набирается.

— Послушайте, — тоскливо сказал Эд. — Вы, Марта Кент, написали книгу — потенциальный бестселлер. Вы принесли ее сюда и выпускаете ограниченное издание, набирая ее вручную, печатая на ножном станке на бумаге, которую сами сделали. И сколько экземпляров вы напечатаете? Тысячу?

— Двести, — сказала Марта.

— И за сколько вы продадите каждый экземпляр? За сто долларов?

— За два доллара, — сказала Марта.

Эд снова закрыл глаза в нестерпимой муке.

— Два доллара за такую книгу? — сказал он. — Я не библиоман, но могу сказать, что первое ограниченное издание Марты Кент, ручной работы, практически бесценно. Но даже если вы просто отдадите рукопись солидному издателю, вы получите целое состояние.

— Вы не понимаете, — рассудительно произнес Келли. — Нам не нужно состояние. Вот сотня долларов Элизиуму пригодится. На лекарства, на…

Марта торопливо вмешалась:

— Только не проговоритесь Джошу Табберу о наших мотивах. Джош не всегда практичен. Он придет в негодование, если узнает, что мы докатились до того, чтобы издавать эту вещь ради накопления денег.

Эд сдался. Он резко сказал:

— И что он сделает с этими деньгами? Выбросит?

Марта и Келли сказали в один голос, как будто ничего не могло быть естественнее:

— Да.

— Я, пожалуй, выйду подышать воздухом, — сказал Эд.

Он прошелся обратно к Фольксховеру, борясь с желанием рвать на себе волосы.

Ладно, черт побери, он будет трактовать всякое сомнение в их пользу. Эта маленькая община, затерянная в холмах и лесах Кэтскилла, имеет свои достоинства. Хороший чистый воздух. Потрясающий пейзаж — Оверлук Маунтин на заднем плане. Возможно, прекрасное место, чтобы воспитывать детей. Хотя один дьявол знает, где взять для них школу. Эд задумался над этим вопросом. Если у Таббера академическая степень, Марта Кент — одна из его последовательниц, наверное, есть среди них и другие, кто может преподавать — что-то вроде небольшой школы в традициях прошлого.

Хорошо. Значит, у коммуны есть свои достоинства, хотя это все может выглядеть совсем по-другому зимой. Эд перевел взгляд с одного коттеджа на другой. У всех были трубы на крышах. Боже правый, эти люди на самом деле топят дровами. Которые, надо полагать, они же сами и рубят. Не иметь зимой даже газового отопления! Это до какой же степени психопатства можно дойти?

Однако, если вдуматься, здесь должно быть очень красиво зимой. Особенно, когда снег только что выпал. У Эда Уандера была привычка после сильного снегопада выезжать из Кингсбурга за город просто, чтобы посмотреть на снег ранним утром, на заснеженные ветки деревьев, на поля — прежде чем человек и солнце это испортят. Разумеется, он никогда не съезжал с главных дорог. Здесь это должно было выглядеть по-другому. Ему пришло в голову, что по-настоящему большой снегопад должен отрезать их здесь, так что они не могут добраться даже до Вудстока за припасами.

Он снова оборвал себя. Им не нужно отправляться в Вудсток, или куда-нибудь еще, за припасами. Они явно выращивают свои припасы сами.

Но что с медицинской помощью, если кто-нибудь заболеет во время снегопада? Может быть, кто-то из них имеет медицинское образование. Все остальное у них, похоже, есть.

Ладно, пусть у них есть все эти достоинства. Они все равно такие же помешанные, как банда шляпников из «Алисы в Стране Чудес». Забились в эту глушь, живут, как первопроходцы. Ни телевизора, ни радио. Интересно, как часто детей отпускают в город посмотреть кино. Наверное, никогда, решил Эд. Может, он не слишком хорошо знает Иезекиля Джошуа Таббера, но было очевидно, что пророк не особенно в ладах с современными фильмами, с их бесконечным насилием, преступлениями и тем, что с точки зрения Таббера, очевидно, является извращением ценностей.

Чем они, черт побери, занимают свое время?

А тут еще этот идиотский разговор, который у него только что состоялся с Мартой Кент, печатником Келли и наборщиком Хэйром. Они, должно быть, потратят месяцы работы на эту ее книгу. И что получат в результате? Четыреста долларов. Откуда они взяли эту сумму? Им нужно именно столько на что-то, что необходимо общине. Ладно. Чем нехороши восемьсот долларов, от которых половина останется в запасе на будущие нужды общины? Это что, никому даже в голову не пришло? Разве профессор МакКорд не сказал Эду, что Таббер имеет степень по экономике? Чему они учат в этом Гарварде?

Он снова поборол желание вырвать клок волос.

В этот момент Эд увидел еще одну знакомую особу, исчезающую в одном из коттеджей. Это была Нефертити Таббер.

Он позвал ее, но девушка не услышала.

Эд Уандер сделал глубокий вдох, выпрямился, оттянул воротник указательным пальцем и совершил один из самых храбрых поступков в своей жизни. Он подошел к коттеджу и постучал в дверь.

— Входи, возлюбленная душа, — раздался ее голос.

Эд открыл дверь и на мгновение замер на пороге. Время от времени он встречал в книгах выражение «дрожа всем телом». Литературные герои иногда дрожат всем телом. Эд никогда раньше не представлял, как это может быть. Теперь он в точности знал, как это. Эд Уандер дрожал всем телом.

Однако, если только Говорящий Слово не находился в одной из двух комнат поменьше, которыми, видимо, мог похвастать коттедж кроме большой комнаты, в которую вела входная дверь, Нефертити Таббер была одна. В Нефертити Таббер не было ничего такого, от чего следовало дрожать всем телом. Эд перестал дрожать.

— О, Эдвард, — сказала она. — Возлюбленная душа. Ты пришел ко мне.

Она произнесла «возлюбленная душа» не вполне так, как обычно произносили последователи Таббера.

Эд закрыл за собой дверь и откашлялся.

Она приблизилась к нему, держа руки по швам, и остановилась перед ним.

Только и всего. Ему вовсе не пришлось думать об этом. Если бы он подумал, может быть, он бы не сделал. Не сделал того, что получилось так естественно.

Он крепко обнял ее и поцеловал от всего сердца — как это называл старик Хэмингуэй, звонкий поцелуй, «чмок». У нее были губы, созданные для поцелуев. Но она явно не особенно практиковалась.

Похоже было, что Нефертити Таббер в восторге от исправления этого недостатка. Она не вырывалась. Ее лицо было обращено к Эду, в открытых глазах — мечтательное выражение.

Он снова поцеловал ее.

Через некоторое время он опомнился и нервно спросил:

— Ээ… где твой отец, ээ… милая?

Девушка пожала плечами, как будто не желала тратить время на разговоры.

— Отправился в Вудсток поразмыслить над парой кружек пива.

Эд закрыл глаза в кратком призыве к своему ангелу-хранителю, если таковой имеется.

— Иезекиль Джошуа Таббер в городе, пропускает пару стаканчиков?

— Почему бы и нет?

Она взяла его за руку и отвела к кушетке. Кушетка, как машинально отметил Эд, была ручной работы, даже набивка, валики и подушки. Кто-то вложил уйму труда в этот предмет мебели. Девушка удобно уселась рядом с ним, не выпуская его руки.

— Не знаю, — сказал Эд. — Я просто вроде как подумал, что твой отец должен быть против выпивки. Я все время ждал, что мой автобар начнет выдавать молоко, когда я закажу что-нибудь крепкое.

Эду пришло в голову, что это возможность, которую следует использовать, вместо того, чтобы целоваться и обниматься. Не взирая на то, как сильно Нефертити Таббер нуждается в практике. Он сказал:

— Послушай, Нефертити… кстати говоря, ты знаешь, что женщина, которой первоначально принадлежало это имя, была самой прекрасной женщиной древности?

— Нет, — вздохнула она и плотнее прижала его руку к своей талии. — Расскажи мне.

— Я думаю, что твой отец дал тебе это имя, потому что муж Нефертити Аменхотеп был первым фараоном, который учил, что существует единственный бог, — сказал Эд. Он почерпнул эти сведения у профессора Вэрли Ди в одной из передач «Час необычного». Гость, помешанный на религии, придерживался убеждения, что древние евреи первыми пришли к монотеизму.

— Н-ну, нет, — сказала она. — Вообще-то меня так назвал рекламный агент. Мое настоящее имя — Сью.

— Рекламный агент!

— У гм, — отстраненно сказала она, словно не желая разговаривать. — Когда я была стриптизеркой.

— Когда ты была КЕМ?!

— Когда я выступала со стриптизом в цирке Борш.

Эд Уандер подскочил на месте и выпучил глаза.

— Послушай, — в отчаянии произнес он. — У меня что-то со слухом. Я могу поклясться, что ты сказала, будто выступала в стриптизе в цирке Борш.

— Угм, обними меня снова, Эдвард. Это было до того, как мой отец спас меня и привел в Элизиум.

Эд понял, что лучшее, что он может сделать — это переменить тему разговора. На какую угодно другую. Но он был не способен. Не больше, чем он был способен перестать раскачивать языком шатающийся зуб, как бы это ни было больно.

— Ты хочешь сказать, что твой отец позволил тебе выступать в стриптизе, в цирке Борш или где-нибудь еще?

— О, это было до того, как он стал моим отцом.

Эд Уандер закрыл глаза. Он отказывался что-либо понимать.

Нефертити быстро собрала все вместе.

— Я сирота и с детства была вроде как помешана на том, чтобы попасть в шоу-бизнес. Так что я сбежала из приюта и наврала про то, сколько мне лет. Мне было пятнадцать. Ну и в конце концов я получила работу в труппе, которая давала настоящие представления живьем. Меня записали, как Скромницу Нефертити, девочку, которая краснеет с головы до ног. Но дела у нас шли неважно, потому что кто сейчас хочет смотреть живые представления, когда самые хорошие вещи показывают по телевизору? Ну, короче говоря…

— Чем короче, тем лучше, — пробормотал Эд.

— …отец меня спас. — Ее тон был извиняющимся. — Это был первый раз, когда я слышала, как он говорит в гневе. Затем он привез меня сюда и вроде как удочерил.

Эд не спросил, что значит «вроде как удочерил». Он сказал:

— Первый раз, когда ты слышала его говорящим в гневе? Что он сделал?

— Уфф, — поежившись, сказала Нефертити, — он… сжег дотла помещение ночного клуба. Вроде как, уфф, удар молнии и…

Эд с большим трудом вернул свои кружащиеся мысли к данному времени и месту. Он просто обязан был использовать предоставившуюся возможность. Он не мог сидеть и трепаться, когда ему такое рассказывали.

— Послушай, — сказал он твердо, отнимая у нее руку и полуобернувшись, чтобы смотреть на нее серьезно и важно. — Я пришел сюда не только, чтобы повидаться с тобой.

— Разве? — в ее лице была обида.

— Ну, не совсем, — торопливо сказал Эд. — Правительство поручило мне очень важную работу, Нефертити. Очень ответственную. Часть моих обязанностей состоит в том, чтобы выяснить… ну, узнать побольше о твоем отце и этом его движении.

— Замечательно! Тогда тебе придется проводить много времени здесь, в Элизиуме.

Эд удержался от энергичного «никоим образом!» и сказал:

— Для начала: я немножко путаюсь в этой новой религии, которую распространяет твой отец.

— Но почему, Эдвард? Она очень проста. Отец говорит, что все великие религии очень просты, по крайней мере, пока их не извратят.

— Ну, например, кто такая эта Всеобщая Мать, о которой вы всегда говорите?

— Как это кто? Ты, Эдвард.

Глава XI

Прошло много времени, прежде чем Эд Уандер снова открыл глаза. Он медленно произнес:

— У меня по-прежнему такое впечатление, что каждая вторая фраза в этом разговоре пропущена. Во имя Магомета, двигающего горы, о чем ты говоришь?

— О Всеобщей Матери. Ты — Всеобщая Мать, я — Всеобщая Мать. Эта крошечная птаха, что поет за окном — Всеобщая Мать. Всеобщая Мать — это все, Всеобщая Мать — это жизнь. Так объясняет отец.

— То есть, это что-то вроде Матери-Природы? — переспросил Эд с видимым облегчением.

— В точности как Мать-Природа. Всеобщая Мать трансцендентна. Мы, пилигримы на пути в Элизиум, не настолько примитивны, чтобы верить в, ну, бога. В бога-индивидуума, бога-личность. Если мы должны прибегать к этим терминам, а мы должны, чтобы распространить наше учение, то мы используем Всеобщую Мать как символ жизни в целом. Отец говорит, что женщина была первым символом мужчины в поиске духовных ценностей. Тройственная Богиня, Белая богиня были почти универсальны в ранних цивилизациях. Даже в современности Мария почти обожествлялась христианами. Обрати внимание, что даже атеисты ссылаются на МАТЬ Природу, а не на ОТЦА Природу. Отец говорит, что религии, которые унизили женщину, как это сделало мусульманство, достойны презрения и неизменно реакционны.

— О, — сказал Эд Уандер. Он жестоко поскреб свой подбородок. — Похоже, вы, ребята, не такие психи, как я сначала подумал.

Нефертити Таббер не слышала его слов. Она наморщила лоб, напряженно размышляя.

— Пожалуй, мы сможем занять тот коттедж за лабораторией, — сказала она.

Важность сказанного ею не сразу дошла до Эда.

— Лаборатория? — переспросил он.

— Угм, где доктор Ветцлер работает над своим лекарством.

— Ветцлер! Но это ведь не…

— Угм, Феликс Ветцлер.

— Ты хочешь сказать, что Феликс Ветцлер сидит в этой глуши… то есть, в этой маленькой общине?

— Конечно. Они там заставили его работать над пилюлями, от которых у женщин начинают виться волосы, или что-то в этом роде. Он возмутился, бросил все и приехал сюда.

— Феликс Ветцлер работает здесь! Гром и молния! Самый знаменитый… Над каким лекарством он работает?

— От смерти. Мы можем занять соседний с ним коттедж. Его закончат через день-другой. А…

Эд Уандер вскочил на ноги, как ужаленный. До него наконец дошло, о чем она говорит.

— Послушай, — торопливо сказал он. — Я уже говорил, что получил важное правительственное назначение. Мне нужно повидаться с твоим отцом.

Нефертити казалась огорченной, но тоже встала.

— Когда ты вернешься, Эд?

— Ну, не знаю. Ты знаешь, как это все. Правительство. Я работаю непосредственно под началом самого Дуайта Хопкинса. Долг прежде всего. И прочий этот бред. — Эд начал пятиться к двери.

Она следовала за ним. Около двери она подставила губы для поцелуя.

— Эдвард, знаешь, когда я в тебя влюбилась?

— Э… нет, — торопливо сказал он. — Откуда мне знать?

— Когда я услышала, как они называют тебя Крошка Эд. Тебе не нравится, когда тебя зовут Крошка Эд. Но они все так тебя называют. Им нет дела до того, что ты этого не выносишь, они этого даже не замечают.

Он внимательно посмотрел на нее. Вдруг все переменилось. Он сказал:

— Ты меня так никогда не называла.

— Никогда.

Он наклонился и снова поцеловал ее. Она не настолько нуждалась в практике, как ему показалось раньше. Он поцеловал ее снова, чтобы проверить предположение. Ей вряд ли вообще требовалась тренировка.

— Я вернусь, — сказал Эд.

— Конечно.

Он обнаружил Иезекиля Джошуа Таббера сидящего за столом в углу «Бара Диксона».

Поездку из Элизиума через Шеди и Бирсвил Эд осуществил в состоянии легкого умопомрачения. Однако, если вдуматься, он впадал в такое состояние всякий раз после встреч с Таббером и его приверженцами. Начинаешь знакомство с человеком, считая его религиозным фанатиком, возрождающим Библию, а выясняется, что у него степень академика по политэкономии, полученная в Гарварде. Его дочь казалась сперва простенькой пухленькой барышней в полосатом ситцевом платье, а выяснилось, что она — экс-стриптизерка и всего лишь приемная дочь Таббера. Новая религия вроде бы представляла собой всего лишь еще одну секту чокнутых, а оказалось, что среди последователей Таббера — нобелевский лауреат Марта Кент и выдающийся ученый-биохимик Феликс Ветцлер.

Эд начал утрачивать свой страх перед Иезекилем Джошуа Таббером. Пророк с внешностью Линкольна приобретал для него все более реальные черты.

На этом месте Эд резко оборвал себя. Реальные, черт побери. Как же! Что может быть реального в ситуации, включающей в себя накладывание проклятий на весь мир только потому, что какой-то старый придурок разбушевался по поводу того или иного аспекта современного общества?

Эд увидел лошадь и фургон Таббера рядом с маленьким автобаром, на котором было просто написано «Бар Диксона». Эд Уандер начал копаться в карманах в поисках мелкой монеты, чтобы заплатить за стоянку машины. Справа от фургона Таббера как раз было свободное место. В этот момент он увидел полицейского, который пересекал улицу, направляясь к нему, и при этом с каждым шагом становился все мрачнее.

Когда он поравнялся с Фольксховером Эда, Эд спросил:

— В чем дело, друг?

Тот недоверчиво посмотрел на него.

— С этой стоянкой случилось что-то невероятное. Рехнуться можно.

Эд Уандер понял, к чему идет, но все равно не удержался и спросил:

— Что?

— Нет прорези для монеты. Должна быть прорезь. Вчера была. Всегда была прорезь для монет. Это чистое безумие. Можно подумать, что автомат прокляли.

— Н-да, — осторожно произнес Эд. Он выбрался из ховеркара и направился к «Бару Диксона».

Из автобара гремела музыка, издаваемая музыкальным автоматом. Эд Уандер подставил ей плечо, как сильному ветру, и пробился внутрь. Почему-то с тех пор, как перестали работать телевидение и радио, все включали музыкальные автоматы на силу урагана.

Таббер сидел в углу, перед ним стояла наполовину пустая кружка пива. Хотя бар был набит до отказа, он сидел за столиком один. При виде Эда он поднял глаза и приветливо улыбнулся.

— О, добрая душа. Ты разделишь со мной кружку пива?

Эд морально приготовился и подвинул себе стул. Он храбро сказал:

— Конечно, я выпью пива. Мне только странно, что вы тоже пьете. Я думал, что все религиозные деятели трезвенники. Как это случилось, что пилигримы на пути в Элизиум не сопротивляются демону алкоголя?

Таббер усмехнулся. По крайней мере, похоже было, что старина в хорошем настроении. Он возвысил голос, перекрывая рев музыкального автомата.

— Я вижу, ты поднабрался нашей специальной терминологии. Но почему мы должны противиться благословению алкоголя? Это один из самых ранних даров Всеобщей Матери человечеству. Насколько мы можем проследить вглубь времен, на протяжении истории и предыстории человеку были известны алкогольные напитки, и он наслаждался ими. — Он поднял свою кружку с пивом. — Существуют письменные свидетельства пивоварения 5000 лет до нашей эры в Месопотамии. Кстати сказать, известно ли тебе, что когда в ранних книгах Библии упоминается вино, речь идет о ячменном вине, то есть, по существу, о пиве. Пиво — куда более древний напиток, чем вино.

— Нет, я этого не знал, — сказал Эд. Он заказал себе «Манхеттен». чувствуя потребность в более солидной поддержке, чем может дать пиво. — Но большинство религий указывают, что алкоголь может быть катастрофой. Магометане вовсе не разрешают употреблять его.

Таббер мило пожал плечами, бросив неодобрительный взгляд на музыкальный автомат, который надрывался в рок’н’свинговой версии «Тихой ночи». Он почти кричал, чтобы перекрыть голосом музыку.

— Все, что угодно, может обернуться катастрофой, если им злоупотреблять. Можно выпить столько воды, что это окажется смертельно. Как, во имя Всеобщей Матери, называется эта вещь, которую они играют? Она мне смутно знакома.

Эд ответил.

Таббер всем видом выразил недоверие.

— И это «Тихая ночь»? Добрая душа, ты шутишь.

Эд счел, что они уже достаточно поговорили о пустяках, можно переходить к делу. Он сказал:

— Послушайте, мистер Таббер…

Таббер сверкнул на него глазом.

— …ээ, то есть Иезекиль. Мне было поручено связаться с вами и постараться прийти к некоторому взаимопониманию по поводу событий прошедших пары недель. Думаю, лишним будет говорить вам, что мир вот-вот накроется медным тазом. В половине больших городов мира происходят беспорядки. Люди сходят с ума, потому что им нечем заняться. Ни телевизора, ни радио, ни кино. Нет даже комиксов или легкого чтива.

— Ты несомненно ошибаешься. Ведь мировая классика не была затронута моими действиями, предпринятыми с целью наведения порядка.

— Мировая классика! Кто к черту читает классику? Люди хотят чего-то, что они могли бы читать не думая! После тяжелого дня людям трудно сосредоточиться.

— Тяжелого дня? — мягко сказал Таббер.

— Ну, вы знаете, о чем я.

Бородатый религиозный лидер мягко произнес:

— В этом и заключается трудность, добрая душа. Всеобщая Мать создала человека в расчете на тяжелый день, как ты это называешь. Насыщенный день. Производительный день. Не обязательно день, полный тяжелого физического труда, разумеется. Умственные усилия настолько же важны, как и физические.

— Настолько же важны? — удивился Эд. — Гораздо более важны. Все это знают.

— Нет, — мягко произнес Таббер. — Рука столь же важна, как и мозг.

— Неужели? Кем был бы человек, если бы не мозг?

— А кем бы он был, если бы не рука?

— У некоторых обезьян есть рука, но они далеко не ушли.

— Такие животные, как дельфины и слоны, имеют мозг, но тоже далеко не ушли. Необходимо и то, и другое, добрая душа. Наличие одного столь же существенно, как наличие другого.

— Мы отклонились от темы, — сказал Эд. — Вопрос заключается в том, что мир стоит на грани краха из-за этих, этих… ну, из-за того, что вы сделали.

Таббер кивнул и заказал себе еще пива. Он хмуро посмотрел на музыкальный автомат, который теперь наяривал что-то народное и распевал гнусавым голосом. Эд Уандер вдруг подумал, что с каждым десятилетием певцы все больше гнусавят. «Интересно, какими голосами пели сто лет назад?

— Отлично, — сказал Таббер.

— Что? — переспросил Эд. Музыкальный автомат его отвлек.

— Ты говоришь, что мир на грани краха. — Говорящий Слово довольно кивнул. — После краха, может быть, все вступят на путь в Элизиум.

Эд прикончил свой „Манхеттен“ и заказал еще один.

— Послушайте-ка, — воинственно сказал он. — Я выяснил кое-что о вас. Вы образованный человек. Вы много повидали. Короче говоря, вы не дурак.

— Благодарю тебя, Эдвард, — сказал Таббер. Он вновь хмуро уставился на музыкальный автомат. Им с Эдом приходилось кричать, чтобы расслышать друг друга.

— Хорошо. Теперь предположим, что все, что вы говорите о процветающем государстве, соответствует действительности. Давайте допустим, что это так. Ладно. Я только что был в Элизиуме. Я видел, как вы там живете. О’кей. Это подходит некоторым людям. Некоторым людям это должно прийтись по вкусу. Тихо и спокойно. Хорошее место, чтобы писать стихи, заниматься ручным трудом или научными экспериментами, может быть. Но, боже правый, неужели вы воображаете, что ВСЕ хотят так жить? У вас есть эта крошечная община из нескольких хозяйств. Весь мир не может к ней присоединиться. Это вещь, возможная лишь в незначительном масштабе. Вы не прекращаете говорить о вступлении на дорогу в Элизиум. Что, если все поступят по-вашему: как вы втиснете четыре или пять миллиардов людей в этот ваш маленький Элизиум?

Иезекиль Джошуа Таббер выслушал его. Теперь он хихикнул. И снова его хорошее настроение испортилось, когда он посмотрел на источник музыки. Музыкальный автомат не умолкал ни на минуту. Всегда кто-нибудь снова бросал в него монетку.

— У тебя не получается услышать слово, добрая душа. Наш термин Элизиум имеет двойное значение. Конечно же, мы не ожидаем, что весь мир присоединится к нашей маленькой коммуне. Это всего лишь пример, которому должны последовать остальные. Мы своим примером показываем, что можно вести полную, осмысленную жизнь, не завися от бесчисленных продуктов нашего нынешнего механизированного общества. Возможно, мы ударяемся в крайность, чтобы подчеркнуть это более явным образом. Я пользуюсь фургоном и лошадью, чтобы показать, что ховеркары мощностью пятьсот лошадиных сил, пожирающие нефтепродукты с кошмарной скоростью, чтобы достичь быстроты двухсот миль в час, не необходимы. Есть много примеров показывающих, что мы слишком часто используем сложную машинерию исключительно ради нее самой.

— Не понимаю, — крикнул Эд.

— Возьмем к примеру счеты, — сказал Таббер. — Мы много лет насмехаемся над японцами, китайцами и русскими, потому что они настолько отсталые, что до сих пор используют счеты в бизнесе, в банках и так далее, вместо наших электрических счетных машин. Тем не менее, факт заключается в том, что счеты эффективнее и даже быстрее, чем средняя электрическая счетная машина, не говоря уж о том, что они гораздо реже выходят из строя. — Таббер сердито уставился на музыкальный автомат. — Воистину, это устройство отвратительно.

Эд сказал в раздражении:

— Но мы не можем изъять все механические приспособления, которые изобрели в последние пару сотен лет.

— Я этого и не хочу, добрая душа. Совершенно верно, что нельзя отменить изобретение — не больше, чем затолкать яичницу-болтунью обратно в скорлупу. Однако мир далеко перешагнул порог разумного использования этих открытий.

Старик некоторое время размышлял.

— Давай рассмотрим гипотетический случай. Допустим, изобретательный предприниматель решил создать нечто, чего до сих пор никому и в голову не приходило хотеть. Скажем, электрический шейкер-дозатор для мартини.

— Его уже сделали, — сказал Эд.

Таббер вытаращился на него.

— Ты наверняка шутишь.

— Нет. Я об этом читал. Его придумали в начале шестидесятых. Примерно в то же время, когда и электрические зубные щетки.

— Ладно, это все равно пример не хуже любого другого, — вздохнул Таббер. — Ну вот, наш тип, которого озарила идея, нанимает высококвалифицированных инженеров, самых лучших техников, чтобы они разработали электрический шейкер-дозатор для мартини. Они это делают. Затем он обращается к промышленности и заказывает большую партию таких приспособлений. Промышленность запускает их в производство, используя большое количество компетентных, хорошо обученных людей и множество ценных материалов. Наконец шейкеры-дозаторы для мартини произведены. Наш предприниматель теперь должен запустить их на рынок.

Он обращается на Мэдисон Авеню и вкладывает средства в рекламу и объявления. К этому моменту никто в Соединенных Процветающих Штатах Америки не имеет ни малейшей потребности в таком приспособлении, но их вскоре этому обучают. Реклама идет по всем средствам массовой информации. Рекламные кампании разработаны лучшими умами, которые произвела наша страна. В газетах упоминается, что Мэри Мэлоун, телезвезда, в таком восторге от своего шейкера-дозатора для мартини, что она пьет коктейли не только перед обедом, но и перед ленчем. Сообщается, что бармен королевы постоянно пользуется этим приспособлением. Пущен слух, что Синк Уотсон, четвертый из IBM-Ремингтона и помыслить не может о мартини, приготовленном другим способом.

— Я понял, куда вы клоните, — сказал Эд. — В результате каждый покупает такую штуку. Ну так в чем вред? Это поддерживает страну в действии.

— Это поддерживает в действии современную экономику, что да, то да. Но какой ценой! Наши лучшие умы заняты тем, что сначала создают подобную чепуху, а потом продают ее. В довершение этого мы уже в такой степени использовали свои ресурсы, что превратились в нацию, не имеющую собственных запасов. Нам приходится ввозить сырье. Наши железные горы, наши нефтяные моря, наши природные богатства, которые казались неисчерпаемыми, были молниеносно истрачены теми, кто исповедует эту экономику расточительства. В довершение этого всего, как по-твоему, что делает такой образ жизни с мозгами нашего народа? Как могут люди поддерживать свое коллективное достоинство, единство и чувство соответствия, если им так легко внушить стремление к ненужным вещам, символам общественного положения, ерундовым вещам — преимущественно потому, что такая вещь есть у соседа или у третьеразрядного киноактера.

Эд отчаянно заказал еще один коктейль.

— Ну ладно, я согласен, что электрические шейкеры-дозаторы для мартини не нужны. Но это то, что люди ХОТЯТ.

— Это то, что людям ВНУШАЮТ хотеть. Мы должны переработать себя. Мы решили проблему производства в избытке, теперь человек должен остановиться и заняться самим собой, выработать свой путь к собственной судьбе, путь в свой Элизиум. Подавляющее большинство наших ученых работает либо над способами уничтожения, либо над созданием новых продуктов, которые вовсе не нужны людям. Вместо этого им следует заняться лечением человеческих болезней, глубоким проникновением в тайны Всеобщей Матери, исследованием океанских глубин, стремлением к звездам.

— Хорошо. Но вы же видели, что люди просто-напросто не интересуются вашими идеями. Они хотят получить обратно свое телевидение, свое радио и свое кино. Им неинтересен путь в Элизиум. Вы ведь признали это и даже отказались от ваших лекций.

— В момент слабости, — кивнул Таббер. — Сегодня я намерен возобновить мои усилия. Мы с Нефертити поедем в город Онеонта, где моя палатка вновь… — он прервал речь и опять сердито воззрился на громыхающий музыкальный автомат, который разразился рок’н’свинговой современной переработкой „Она спустится с горы“. — Во имя Всеобщей Матери, как кто-то может желать слушать ЭТО?

Эд рассудительно крикнул:

— Это ваша вина. Вы забрали у них телевизор, радио и кино. Люди не привыкли к тишине. Они хотят музыки.

— Не осмеливайся именовать ЭТО музыкой! — бесконечно печальное лицо Говорящего Слово начало знакомо меняться. Эд Уандер испугался.

— Послушайте, послушайте, — быстро сказал Эд. — Это естественная реакция. Люди набиваются в рестораны, бары, дансинг-холлы. Везде, где они могут получить хоть какое-то развлечение. Производители музыкальных автоматов работают в три смены. Пластинки распродаются моментально, как только попадают в продажу, с такой же скоростью, с какой их штампуют…

Эд резко оборвал себя. Этого говорить не стоило.

Иезекиль Джошуа Таббер, Говорящий Слово, рос на глазах.

Эд Уандер смотрел на него, не отрывая взгляда, не в силах вымолвить ни слова. Он подумал, что Моисей, должно быть, выглядел очень похоже, когда спустился с горы с Десятью заповедями и обнаружил, что его родные древние иудеи тем временем поклоняются золотому тельцу.

— Ах вот как! Тогда воистину я проклинаю это отвратительное изобретение! Уничтожающее покой, так что человек не слышит собственных мыслей. Воистину говорю я: кто хочет музыки, да услышит ее!

Громкость разноцветной музыкальной машины внезапно упала, и шесть белых лошадей, которые спускались с горы, превратились в „…мы споем на нашем пути…“

Эд Уандер нетвердо поднялся на ноги. Ему вдруг неодолимо захотелось тотчас выбраться отсюда. Он что-то пробормотал Иезекилю Джошуа Табберу в знак прощания и стал энергично проталкиваться к двери.

Когда он осуществлял свое бегство, он бросил последний взгляд на пророка-заклинателя Таббера. Тот продолжал смотреть на музыкальный автомат.

Кто-то из стоящих у стойки прорычал:

— Кто, черт его дери, запустил эту музыку?

Музыкальная машина переключилась на хор:

— Славься, славься, аллилуйя. Славься, славься, аллилуйя…

Эд Уандер направил маленький Фольксховер вдоль автострады к Ультра-Нью-Йорку.

Вот такие пироги. Он предупреждал Хопкинса. Такое впечатление, что он действует на Таббера, как катализатор. Он не может оказаться в пределах слышимости от Говорящего Слово без того, чтобы не появилось новое проклятие. Не то, чтобы старина не был способен разгневаться на что-нибудь без посторонней помощи. Интересно, подумал Эд, проклятие на автомат, собирающий плату за автостоянку, распространяется только на тот автомат в Вудстоке, или явление наблюдается во всем мире? Таинственная сила Таббера, очевидно, не обязательно должна иметь универсальное применение. Когда он порвал струны на гитаре, это не были все гитарные струны в мире, но только на той конкретной гитаре. А из того, что рассказала Нефертити, когда он сжег ночной клуб, в котором она выступала, можно заключить, что молния ударила только в него, а не во все ночные клубы на земле.

— Благодарение Всеобщей Матери хотя бы за небольшие поблажки, — пробормотал Эд.

По дороге он остановился съесть сэндвич и выпить чашку кофе на стоянке для грузовиков.

Полдюжины посетителей столпились вокруг местного музыкального автомата, обескураженно глядя на него. Из него раздавалось: „Мои глаза увидели славу пришествия господня…“

Один из водителей сказал:

— Господи Иисусе, что бы я ни ставил, оно играет „Внемлите песням ангелов-провозвестников господних“.

Другой посмотрел на него в отвращении:

— О чем ты, приятель? Это никак не „Внемлите песням ангелов-провозвестников господних“. Это „Городок Вифлеем“.

Вмешался еще один.

— Да вы оба рехнулись, парни. Я эту песню помню с тех пор, как был мальчишкой. Это „Доброе приветствие и доброе прощание“.

Какой-то негр покачал головой.

— Матерь божья, да вы, ребята, просто ничего не смыслите в спиричуэлс. Эта машина играет „Спускайся, Моисей“. Что ты на ней ни нажимай, выходит „Спускайся, Моисей“.

Эд Уандер решил забыть о сэндвиче. Насколько он мог судить, он сам продолжал слышать снова и снова о „Славе пришествия Господня“ и „Славься, славься, аллилуйя“.

Он вышел и вернулся в Фольксховер Интересно, сколько времени пройдет, прежде чем они сдадутся и перестанут бросать монетки в музыкальные автоматы?

Он снова взял курс на Манхеттен и Нью Вулворт Билдинг. О’кей, он их предупреждал. Все, что он мог сказать, это — как хорошо, что старина Таббер сам любит пропустить стаканчик пива. Иначе, возможно, все спиртное в стране уже превратилось бы в апельсиновый сок, как только Говорящий Слово задумался бы над людьми, которые проводят свое время в барах, вместо того, чтобы как хорошие пилигримы слушать речи о пути в Элизиум.

В Нью Вулворт Билдинг его пропуск провел его мимо предварительной охраны и наверх, к пяти — только теперь их было десять — этажам, которые, занимала чрезвычайная комиссия Дуайта Хопкинса.

Он обнаружил Элен Фонтейн и Базза Де Кемпа в своем собственном кабинете, склонившимися над портативным фонографом и глядящими на него с обвинением во взоре, как будто устройство их намеренно предало.

Когда Эд вошел, Базз вынул изо рта сигару и сказал;

— Ты не поверишь, но…

— Знаю, знаю, — проворчал Эд. — Ну и что слышите вы?

— Просто фантастика, — сказала Элен. — Для меня это звучит как „В одиночестве вхожу в сад“.

— Нет, прислушайтесь, — настаивал Базз. — Вслушайтесь в эти слова. „Если последуете за мной, я сделаю вас ловцами человеческих душ. Если последуете за мной“. Яснее ясного.

Для Эда Уандера это продолжало звучать как „Славься, славься, аллилуйя“. Он упал на стул за столом.

Базз вынул из машины пластинку и поставил новую.

— А теперь послушайте это. Та должна была быть рок’н’свингом, а вот это — первые такты сюиты ‘„Пер Гюнт“. Он включил устройство. Первые такты сюиты ‘ Пер Понт» оказались «Утром», как и предполагалось.

Эд заинтересовался.

— Оно снова избирательно.

Они посмотрели на него.

— Что снова избирательно? — обвиняющим тоном спросил Базз.

— Проклятие.

Базз и Элен обвиняюще уставились на него.

Эд сказал, защищаясь:

— Мы разговаривали в баре, а там орал на полную мощность музыкальный автомат. Ну и нам приходилось кричать, чтобы слышать друг друга.

— Прекрасно, — сказал Базз. — Почему ты его оттуда не вытащил?

— Значит, — утомленно сказала Элен, — он разгневался на музыкальные автоматы. Господи боже мой, кто-нибудь его остановит прежде, чем мы все окончательно рехнемся? Он испортил не только музыкальные автоматы, но и все пластинки. Воображаю, что творится с записями.

— Мне никогда не нравились музыкальные ящики, — сказал Эд. — Да, вот еще — у него, надо полагать, не оказалось десятицентовика — опустить в автомат на стоянке для машин. Поэтому…

— Эй, не перегибай палку, — сказал Базз. — Не говори, что он и их проклял.

— В них теперь больше нет прорези для монет, — ответил Эд. — Послушайте, что-нибудь важное случилось, пока меня не было?

— Ничего особенного, — сказал Базз. — В отсутствие Вашего Преосвященства все дела стоят. Мы притащили целую банду профессоров, докторов и самых разных ученых, от биологов до астрономов. Они все еще здесь, на самое большее, что нам удалось сделать — это убедить одного из сотни, что мы совершенно серьезно интересуемся тем, что такое проклятие. Мы задействовали несколько десятков из них — во всяком случае, так предполагается — для исследований по данному вопросу. Но никто не знает, с чего начать. Проклятие не затащишь в лабораторию. Его нельзя ни взвесить, ни измерить, ни проанализировать. Из всей этой толпы мы нашли только одного, кто верит, что проклятия действительно существуют.

— Неужели хоть кого-то нашли? — удивленно сказал Эд.

— Парень по имени Уэстбрук. Единственное, что меня беспокоит, так это то, что он, скорее всего, псих.

— Джим Уэстбрук? Ах да, я и забыл, что велел его доставить к нам. Джим Уэстбрук не псих. Он выступал у меня в «Часе необычного», задавал вопросы гостям. Что он предлагает?

Он предложил, чтобы мы для начала призвали всю кафедру парапсихологии Дьюкского университета. Затем он предложил, чтобы мы послали представителей Европейского Сообщества, в Ватикан, в Рим за командой их наилучших экзорцистов.

— Какие, черт побери, экзерсисы в такой ситуации?

— Экзорцисты, экзорцисты. Архивы церкви, вероятно, содержат больше информации об изгнании злых духов и тому подобным вещам, чем любая другая библиотека мира. Уэстбрук считает, что снятие заклятия — это родственная проблема. Еще он предложил, чтобы мы связались с Персоной Номер Один в Кремле, пусть он разыщет остатки архивов русской ортодоксальной церкви, и поговорили с Лими по поводу того, что может быть в запасниках английской церкви. Все они среди своих догматов числят изгнание злых духов.

Эд устало пробормотал:

— Наверное, я должен пойти и доложиться Хопкинсу, но насколько я знаю его и Брейсгейла, они промучают меня полночи. Мне и так уже все уши прожужжал Таббер со своими идеями.

— Отец раздобыл одну из брошюр Таббера. Он говорит, что путь в Элизиум — это суперкоммунизм.

— Дженсен Фонтейн примерно столь же компетентен в обсуждении программы Зеки Таббера, как евнух способен судить конкурс «Мисс Америка», — проворчал Базз.

— Вам все хиханьки, — пожаловался Эд. — Как бы там ни было, я слишком устал, чтобы думать. Что вы скажете, если мы переберемся в квартиру, которую они мне выделили, и немного выпьем?

Базз полез в карман за новой сигарой со слегка смущенным видом.

— Мм… Крошка Эд…

— Слушай, — сказал Эд, — мне это прозвище осточертело. Я им сыт по уши. Следующий парень, который назовет меня «Крошка Эд», получит расквашенную губу в награду.

Базз Де Кемп заморгал.

— Парень, ты говоришь совершенно не так, как старый Кро… то есть, Эд Уандер. Абсолютно. Абсолютно.

— Боюсь, мы не можем согласиться на твое предложение, Эд, — сказала Элен. — У нас с Баззом сегодня свидание.

Эд перевел взгляд с одного на другого.

— Вот как? — он машинально дотронулся пальцем до кончика носа. — Ну, хорошо.

Элен сказала, как будто оправдываясь:

— Мне кажется, даже если я больше не меняю каждый день модные туалеты, я все еще способна научить этого лодыря выглядеть так, чтобы оказывать честь своей профессии.

— Безнадежно, сестричка, — злобно уставился на нее Базз. — Я такой тип, который способен купить костюм за две сотни долларов, и прежде чем я выйду в нем от портного, у него уже будет такой вид, словно я в нем спал.

— Хиханьки, — простонал Эд. — Спокойной ночи.

Глава XII

Эд как раз собирался сесть за завтрак и утреннюю газету, когда появился запыхавшийся полковник Фредерик Уильямс. Эд Уандер поднял на него взгляд.

— Специальное собрание в кабинете мистера Хопкинса, Уандер, — выкрикнул он.

— Я еще не закончил завтрак.

— Нет времени. Несколько важных событий.

Эд свернул газету и сунул ее в карман куртки, одним быстрым глотком выпил кофе и встал.

— Ладно, пошли.

Он вышел вслед за полковником. Его собственные охранники, Джонсон и Стивенс, присоединились к ним в холле. Вот вам стиль работы бюрократов, решил Эд. Вчера они послали его в Элизиум, прямиком в лагерь предполагаемого врага, и даже детского духового ружья не дали в качестве защиты. А здесь, в штаб-квартире комиссии на верхушке Нью Вулворт Билдинг, считается, что ему небезопасно ходить по коридорам без охраны.

Хопкинс был не один. Вообще говоря, в его кабинете была целая толпа народа. На этот раз Эду были знакомы почти все присутствующие. Брейсгейл, генерал Крю, Базз и Элен, полковник Уильямс, и наиболее важные сотрудники команды проекта «Таббер», возглавляемого Эдом. Надо полагать, из всех различных ветвей, расследующих катастрофу, команда Эда быстро приобретала самое важное значение.

Когда все расселись, Хопкинс обратил на них пронзительный взгляд, особо выделив Эда и Базза Де Кемпа. Он произнес:

— Прежде чем мы перейдем к докладу мистера Уандера о поездке в Элизиум, у нас есть еще пара других происшествий. Мистер Оппенхеймер?

Билл Оппенхеймер, тот, который первоначально вместе с майором Дэвисом поднял приоритет Эда и Базза до чрезвычайного, поднялся на ноги, как всегда, заметно нервничая.

— Говоря вкратце, — сказал он, — очень маленькие дети, все идиоты и большинство слабоумных не затронуты.

— Не затронуты чем? — громыхнул генерал Крю.

Оппенхеймер посмотрел на него.

— Всеми проклятиями. Они могут даже слышать радио и смотреть телевизор.

Билл Оппенхеймер сел.

— Мистер Ярдборо, — сказал Хопкинс.

Встал Сесил Ярдборо.

— Это очень предварительные сведения. Мы только начали работу в этом направлении, но теперь, когда мы связались с кафедрой парапсихологии Дьюкского университета, дело пойдет быстрее. — Он посмотрел на Эда Уандера, словно ожидая, что тот будет против того, что Ярдборо собирался сказать. — Один из наших сотрудников, имеющий богатый опыт в области экстрасенсорики, предложил научное объяснение возможностей Таббера.

Он бы не привлек большего внимания, даже если бы внезапно взмыл в воздух.

— Доктор Джефферс предполагает, — продолжал Ярдборо, — что Иезекиль Джошуа Таббер имеет телепатические способности, выходящие далеко за пределы тех, которые встречались до сих пор. Причем сам он может об этом не подозревать. Большинство телепатов могут связаться одновременно только с одним человеком, некоторые — с двумя или тремя. Об очень немногих известно, что они передавали мысль большему количеству людей, и то на очень ограниченном расстоянии. — Ярдборо обвел их глазами. — Доктор Джефферс считает, что Таббер — первый человек, который способен телепатически связываться со всем человечеством одновременно, независимо от их языковой принадлежности.

Брейсгейл, который сидел, положив ногу на ногу, поменял их местами. Он мягко произнес:

— Какое это имеет отношение к проклятиям?

— Это всего лишь половина гипотезы Джефферса, — сказал Ярдборо. — Он также считает, что Таббер способен гипнотизировать людей посредством телепатии. То есть ему не нужно находиться рядом с человеком, которого он гипнотизирует. Он может быть на любом расстоянии от него.

По комнате прошел вздох словно бы облегчения.

— Не вяжется, — прямо заявил Эд Уандер.

Они повернулись к нему, и, казалось, все взгляды были свирепыми, даже взгляды Базза и Элен.

Он развел руки ладонями кверху.

— Ладно, ладно. Я знаю. Все хотят, чтобы вязалось. Люди так устроены. Они сходят с ума, если случается что-то, на что нельзя приклеить этикетку. Им просто ВО ЧТО БЫ ТО НИ СТАЛО нужно иметь объяснение. И все же этот доктор Джефферс не объясняет способностей Таббера. Конечно, это объяснение может сгодиться для радио-телевизионного проклятия, даже для кинопроклятия. И даже проклятие, наложенное на музыкальные автоматы, можно объяснить таким образом.

— Проклятие на музыкальные автоматы?! — не выдержал кто-то.

— Мы уже начали получать сообщения по этому поводу, — ровным тоном сказал Хопкинс. — Продолжайте, мистер Уандер.

— Однако это не объясняет того, что Таббер сделал физически. Запечатывания прорези для монет в автоматах автостоянок. Попадания молнии в ночной клуб, потому что его владелец устраивал шоу, в которых был стриптиз с участием подростков. Это не объясняет даже порванных на расстоянии гитарных струн.

Джим Уэстбрук, который сидел на углу с противоположной стороны стола, и которого Эд заметил только сейчас, сказал:

— Может быть, этот парень только ПОДУМАЛ, что струны порваны, потому что был под гипнозом Таббера.

Но непохоже было, что великий инженер-консультант сам верил в то, что говорил.

— Мы просто не знаем, — сказал Эд. — Может быть, есть такое качество в самой природе: когда возникает необходимость в личности определенного типа, раса порождает такого человека. Быть может, природа сочла, что именно сейчас нужен человек с такими способностями, как у Таббера. Когда был нужен Ньютон, родился Ньютон. Можем ли мы объяснить его? Во времена Возрождения в таких городах, как Флоренция, был всплеск супер-гениев. Может ли кто-то объяснить фантастические способности Леонардо и Микеланджело? Черт его знает. Просто пришло их время. Расу НЕОБХОДИМО было вытащить из темного времени.

Дуайт Хопкинс вздохнул и провел худой рукой по рту и подбородку.

— Хорошо, — сказал он. — Тем не менее, мистер Ярдборо, проследите за тем, чтобы направление исследований доктора Джефферса продолжалось. Чрезвычайный приоритет. Мы не можем оставлять неисследованными возможные варианты. Угроза всей нашей нации растет в геометрической прогрессии.

— А теперь, — продолжил Хопкинс, — мы переходим к другому, очень неприятному вопросу. Генерал Крю, прошу вас.

Генерал тяжело поднялся на ноги, и еще до того, как он открыл рот, его лицо приобрело цвет красного дерева. Он взял со стола Хопкинса газету и потряс ею в воздухе.

— Кто тот предатель, который проболтался обо всем, АП-Рейтер?!

Эд Уандер вытащил свою газету из кармана и развернул ее. На первой странице самым крупным шрифтом было набрано:

В КРАХЕ ТВ-РАДИО-КИНО ВИНОВЕН РЕЛИГИОЗНЫЙ ЛИДЕР

Эду не нужно было читать. Он знал, что там написано.

— Я думал, что тебе никто не поверит, — буркнул он в сторону репортера.

Базз ухмыльнулся ему, вынул изо рта сигару и ткнул ею, как указкой, в грудь Эда.

— Входит в игру мой счастливый случай. Это с самого начала была моя сенсация, и я просто не мог не увидеть ее в печати. Ты вчера оставил меня заместителем. Ну вот, я отправил пару ребят в Кингсбург, чтобы они притащили Старую Язву из его кабинета в Кингсбурге прямиком сюда. Я показал ему весь наш штат, работающий над проектом «Таббер». Наконец его проняло. Неважно, верит он в это сам, или нет, но самая большая сенсация века стряслась в его собственном городе. Статья у меня уже была написана. Он просто забрал ее с собой.

— А в АП-Рейтер она попала из «Таймс-Трибьюн», ты, идиот! — рявкнул на него Эд. — Ты знаешь, что ты наделал?

— Я знаю, что он наделал, — сказал Хопкинс. Все спокойствие мгновенно улетучилось из его голоса. — Он сделал из администрации посмешище. Мне казалось, я ясно сказал, что на этой стадии наши расследования должны держаться в тайне, пока не будут собраны более точные данные.

Эд Уандер вскочил с места, его лицо исказилось.

— Он сделал больше! Он подписал смертный приговор Табберу и его дочери!

Базз хмуро уставился на него, защищаясь:

— Не говори ерунды, приятель. Я не указывал, где они. Они в полной безопасности в своей заброшенной деревушке, в этом Элизиуме. Конечно, уйма людей на них в обиде. Хорошая возможность преподать урок старине Зеки. Он обнаружит, что практически все в мире решат, что он козел.

— Он не в Элизиуме, — рявкнул Эд. — Он в Онеонте со своей палаткой размером в пинту, возглашает слово о возрождении. Пошли, Базз. Ты заварил кашу. Пойдем со мной. Они его линчуют.

Базз бросил сигару на пол.

— Ни фига себе, — пробормотал он, направляясь к двери.

Генерал тоже встал.

— Погодите минутку. Может быть, это к лучшему.

Эд Уандер бросил на него презрительный взгляд.

— Как и предыдущие ваши измышления. Чтобы снайпер подстрелил его на расстоянии. Рассмотрите только две возможности, солдат. Первая: что, если Таббер начнет бросать проклятия в толпу, которая соберется его линчевать. Представляете, чего он может наговорить? И вторая: что, если толпа доберется до него и прикончит? Думаете, проклятия с его смертью исчезнут? Откуда нам знать?

Базз уже был в двери, направляясь к внешним помещениям. Эд поспешил вслед за ним.

— Минутку, — крикнул Дуайт Хопкинс. Его прославленная уравновешенность полетела к черту. — Я могу позвонить в полицейское управление Онеонты.

— Не поможет, — бросил Эд через плечо. — Таббер и Нефертити меня знают, а толпа толстокожих копов может только усилить фейерверк.

В приемной Джонсон и Стивенс вскочили на ноги. Эд гаркнул им:

— Позвоните в гараж. Самую быструю полицейскую машину нам немедленно. Чтоб была готова, когда мы спустимся. Быстро, вы, уроды!

Он бросился по коридору в направлении подъемников.

Когда он добежал Базз уже вызвал подъемник. Они ворвались в кабину, нажали на кнопку спуска, и ноги чуть не подогнулись под ними, так быстро подъемник устремился вниз.

Машина уже ждала их. Эд торопливо сверкнул удостоверением, и они забрались на переднее сидение.

— Как эта штука работает? — спросил Базз. — Я никогда не ездил на автоматическом.

Эд Уандер время от времени водил Дженерал Форд Циклон, принадлежащий Элен.

— Вот так, — бросил он и набрал код, который должен был доставить их на другую сторону Джордж Вашингтон Бридж. Затем Эд схватил дорожную карту и определил координаты Онеонты. Городок находился от Нью-Йорка ненамного дальше Кингсбурга, но западнее. Кратчайшая дорога лежала через Бинхэмтон.

Всю дорогу они не находили себе места. Будет почти полдень, пока они доберутся. Они понятия не имели, где Таббер поставил свою палатку. Они понятия не имели, когда он начнет свою лекцию. Если это будет как в Согерти, то он станет проводить не один митинг в день, а несколько. Не исключено, что он начнет довольно рано.

Эд Уандер полагал, что Таббер не переживет первого же выступления. Как только слушатели обнаружат, кто он такой, это будет все. Эд молча, про себя, произнес ругательство. Может, они уже обнаружили. Возможно, городская газета Онеонты напечатала объявление. Газета наверняка связана с АП-Рейтер. Если какой-нибудь сообразительный репортер связал эти две истории и обнародовал тот факт, что сомнительный пророк находится в городе, это уже будет означать для него смерть.

Они могли не беспокоиться, сколько времени у них уйдет на то, чтобы найти палатку Таббера. Рев толпы был слышен издалека. Эд переключился на ручное управление и ворвался в город, не снижая скорости.

— Эй, полегче, парень! — крикнул Базз.

— Сирена! — рявкнул Эд. — Должна быть какая-то кнопка. Найди, быстро! В этой машине должна быть сирена.

Базз пошарил. Раздалось завывание сирены, волна за волной. Они промчались сквозь небольшой городок Кэтскилл, встречные машины шарахались от них во все стороны — хотя сколько там было тех встречных машин. Эд Уандер подозревал, что большая часть города сейчас на представлении Таббера.

Они уже видели сцену действия. Там пылал огонь. Когда подъехали еще ближе, стало ясно, что горит палатка.

Повторялась сцена линчевания киномеханика в Кингсбурге. Все было примерно так же, только масштаб в десять раз больше. Далеко за пределами возможного вмешательства полиции.

Толпа насчитывала несколько тысяч людей. Они ревели, кричали, визжали, верещали. Но на периферии люди просто толпились вокруг, они не могли увидеть, что происходит в середине. Толпу подавлял и сковывал ее же собственный размер.

С высоты ховеркара Эд Уандер и Базз Де Кемп ясно видели происходящее. В самом центре Иезекиль Джошуа Таббер и его дочь бились о толпу, их силуэты четко рисовались на фоне горящей палатки. Не было и следа других последователей отвергнутого пророка. Несмотря на всю напряженность момента, у Эда мелькнула мысль по этому поводу. Иисус был предан всеми учениками, даже Петром, когда его схватили римляне. Куда делись последователи Таббера, неважно, как мало их ни было? Где пилигримы пути в Элизиум?

Эд нажал на рычаг подъема, поднимая машину на высоту десяти футов, устремился в центр орущей, размахивающей кулаками и палками толпы. Толпа пылала ненавистью. Наводящий ужас запах ненависти и смерти, который редко можно встретить где-нибудь еще, кроме как в толпе и в битве. Вопли слились в один мощный вой ревущей ярости.

— Это невозможно, — прокричал Базз. — Давай выбираться отсюда. Слишком поздно. Они схватят и нас тоже!

Глаза репортера выпучились от страха.

Эд ринулся в центр свалки.

— Держи руль, он на ручном управлении! — крикнул он Баззу. — Опусти машину прямо перед ними.

Эд перебрался через спинку на заднее сидение. Он там кое-что заметил раньше. Базз Де Кемп схватился за руль, пытаясь затормозить, а Эд в тот же миг выхватил автомат из чехла.

— Эй! — крикнул ему репортер с вытаращенными глазами.

Эд ногой выбил стекло из правого заднего окна. Сирена продолжала завывать. Вожаки толпы — десяток вожаков, держащих бородатого пророка, который казался совершенно потрясенным и Нефертити, которая кричала и царапалась, пытаясь пробиться к отцу, — уставились наверх. Они только сейчас обратили внимание на сирену.

Эд высунул автомат в окно и направил вверх. Он никогда не держал в руках похожего оружия. Он нажал на спуск, и рев выстрела, рванувшись назад в тяжелый ховеркар, оглушил его. Одновременно его ударило отдачей.

По крайней мере, это подействовало. Люди внизу бросились врассыпную. Эд опустошил обойму в воздух.

— Вниз! — крикнул он Баззу.

— Не сходи с ума! Мы не можем…

Эд перегнулся через сиденье и ударил по рычагу подъема. Еще прежде чем машина коснулась земли, он распахнул дверцу. Пользуясь полицейским автоматом как дубинкой, нанося удары направо и налево, он бросился к шатающееся старику.

Сама дерзость нападения привела к его успеху. Вращая тяжелое оружие, которое он держал за обжигающе горячий ствол, Эд тащил и подталкивал отвергнутого реформатора к машине и втолкнул его на заднее сиденье. Затем развернулся и, угрожая ошеломленной и временно бездействующей толпе автоматом, как будто он был заряжен, закричал:

— Нефертити!

Девушки не было видно.

— Давай убираться отсюда! — возопил Базз.

— Заткнись! — взревел Эд.

Нефертити, плача и хромая, в растерзанной одежде, пробилась сквозь ряды обескураженных линчевателей. Эд менее чем вежливо толкнул ее на заднее сиденье и ухватился за поднимающуюся вверх машину. Он почувствовал, как его схватили за ногу. Он пнул схватившего другой ногой. Рука разжалась. Машина покинула место происшествия.

— Они погонятся за нами! — крикнул Базз. — Тысяча машин бросится в погоню.

Эд Уандер был на пределе. Он из последних сил сдерживался, чтобы его не стошнило. Его трясло, как в приступе болотной лихорадки.

— Не погонятся, — сказал он дрожащим голосом. — Побоятся автомата. Толпа есть толпа. У нее хватит храбрости убить старика и девушку. А храбрости столкнуться с автоматом — не хватит.

Нефертити, все еще захлебываясь слезами, занялась отцом. Она усадила его прямо, в то же время пытаясь привести в порядок свою порванную одежду.

Таббер издал первый звук с момента спасения.

— Они ненавидят меня, — потрясенно произнес он. — Они ненавидят меня. Они бы меня убили.

Базз Де Кемп наконец совладал со своей паникой.

— А чего ты ждал? — пробурчал он. — Рыбки к пиву?

У них были небольшие трудности с тем, чтобы провести растерзанных и нервных Табберов в Нью Вулворт Билдинг, но Эд к этому времени уже пришел в себя. Он смерил сердитым взглядом охранников на входе, схватил телефонную трубку и рявкнул:

— Генерала Крю. Чрезвычайный приоритет. Уандер у телефона.

Крю был у телефона через несколько секунд.

— Я привез Таббера, — резко сказал Эд. — Мы поднимаемся. Пусть Дуайт Хопкинс будет готов в своем кабинете, и верхушка моего штата. Мне нужны все, осведомленные о проекте «Таббер». — Он посмотрел на охранников. — Да, чуть не забыл, прикажите этим придуркам нас пропустить.

Он бросил телефон вооруженному охраннику и направился к подъемнику.

Базз поддерживал одной рукой престарелого пророка, другой Нефертити.

Они поднялись прямиком на самый верхний этаж.

— Нужно отвести их в твои апартаменты, — сказал Базз. — Мисс Таббер тоже в плохом состоянии, но старик-то и вовсе в шоке.

— В таком виде он нам и нужен, — тихо пробормотал Эд Уандер. — Пошли.

Хопкинс сидел за своим столом, остальные торопливо входили по одному или по двое.

Эд усадил вызывающего своим видом жалость старика на оббитую кожей кушетку, Нефертити рядом с ним. Другие расселись или остались стоять, глядя на причину кризиса, который потрясал правительство самой процветающей нации на земле. Прямо сейчас, судя по его виду, нельзя было подумать, что он способен потрясти собрание Школьного Совета маленького городка.

— Ну вот, — сказал Эд. — Позвольте мне представить вам Иезекиля Джошуа Таббера, Говорящего Слово. Теперь в ваших руках, джентльмены, возможность убедить его в том, что он должен отменить свои проклятия. — И Эд резко сел на место.

Некоторое время длилось молчание.

Дуайт Хопкинс, невероятно хриплым от напряжения голосом, сказал:

— Сэр, как представитель президента Эверетта Макферсона и правительства Соединенных Процветающих Штатов Америки, я умоляю вас отменить то, что вы сделали, что бы это ни было — если это действительно сделали вы — что привело нацию на грань хаоса, где она ныне находится.

— Хаоса, — убито пробормотал Таббер.

Брейсгейл сказал:

— Три четверти населения проводят большую часть своего времени, бесцельно бродя по улицам. Достаточно будет одной только искры, а искры уже начали вспыхивать.

— Мой отец болен, — негодующе произнесла Нефертити, обводя их взглядом. — Нас чуть не убили. Сейчас не время приставать к нему.

Дуайт Хопкинс вопросительно посмотрел на Эда Уандера. Эд едва заметно покачал головой. Иезекиль Джошуа Таббер был загнан в угол. Если они не договорятся с ним сейчас, произойдет что-нибудь, в результате чего к нему вернутся силы и душевное равновесие. Возможно, они поступали жестоко, но положение было жестоким.

Эд сказал, объясняя остальным:

— Вчера Иезекиль Таббер объяснил мне часть своих убеждений. Его секта считает, что страну душит ее собственный жир и в то же время страна стремится к саморазрушению, используя свои ресурсы как природные, так и человеческие с головокружительной быстротой. Он полагает, что мы должны разработать более простое, менее фанатичное общество.

Ошеломленный реформист посмотрел на Эда и обессиленно покачал головой.

— Я бы излагал это не совсем так… возлюбленная душа.

Джим Уэстбрук, откинувшийся на спинку стула, держа руки в карманах, сказал сухо:

— Беда в том, что вы начали не с той стороны. Вы пытались добраться до людей. Изменить их образ мыслей. Факт тот, приятель, что люди в большинстве своем идиоты и всегда ими были. Не было такого периода в истории, когда человек с улицы, если у него появлялась такая возможность, не продемонстрировал бы себя с худшей стороны. Если им обеспечить свободу и безнаказанность, они погрязнут в садизме, распутстве, пьянстве, обжорстве, разрушениях. Взгляните на римлян с их играми. Взгляните на немцев, когда нацисты их подтолкнули к уничтожению низших рас, неарийцев. Взгляните на любых солдат в сражении, любой национальности.

Таббер покачал косматой медвежьей головой и проявил очень слабую тень былого огня:

— Но, ммм… возлюбленная душа, — удрученно запротестовал он. — Характер человека определяется скорее средой, чем наследственностью. Человеческие недостатки передаются через плохое воспитание. Грехи молодежи происходят не от природы, которая равно добра ко всем своим детям и не несет вины; они происходят от погрешностей образования.

Теперь пришла очередь Уэстбрука покачать головой.

— Звучит хорошо, но применить это невозможно. Нельзя вложить в сосуд больше, чем он способен вместить. Средний IQ составляет около сотни. Половина населения имеет IQ меньше этого. Вы можете обучать их всю жизнь, и ничего из этого не выйдет.

Изможденный пророк не сдавался:

— Нет, вы разделяете распространенное заблуждение. Правда, средний IQ около сотни, но в действительности лишь немногие от нас отличаются больше, чем на десять единиц от этой цифры. Среди нас столь же редко встречаются слабоумные, как и гении с IQ 140 или больше. Менее одного процента гениев — это драгоценный подарок расе. Их нужно искать и предоставлять все возможности развивать их таланты, и лелеять. Те, кто имеют IQ ниже 90, — это наши неудачники, и из милосердия следует приложить все усилия, чтобы они жили настолько полной жизнью, насколько возможно.

Дуайт Хопкинс непринужденно сказал:

— Я думал, что ваш основной протест направлен против нашего общества изобилия и Процветающего Государства. Но сейчас вы излагаете обычную философию добра. Все люди равны, следовательно, мы должны жертвовать результаты труда удачливых тем, кто проиграл гонку.

Таббер выпрямился.

— Почему мы так презрительно относимся к так называемым «желающим добра»? Неужели пытаться творить добро так достойно порицания? Такое впечатление, что человек — наихудший враг самому себе. Мы все утверждаем, что стремимся к миру, но в то же время насмехаемся над теми, кто совестлив. Мы все утверждаем, что хотим лучшей жизни, а затем насмехаемся над теми, кто предлагает реформы, над «желающими добра». Но это вне вопроса, который вы задали. Мои возражения против Процветающего Государства и нашего нынешнего общества заключаются не в том, что мы решили проблемы производства, а в том, что машина вышла из-под нашего контроля и безумствует. Я не отказываю производителю в результатах его труда. Право на продукты производства исключительно, но право на средства производства должно быть всеобщим. Это должно быть так не только потому, что сырье досталось нам от Всеобщей Матери, от природы, но и потому что мы все наследуем устройства и технологии, которые составляют истинный источник человеческого благосостояния. А также потому что сотрудничество делает вклад каждого человека гораздо значительнее, чем если бы он работал в одиночестве. Но этот вопрос вознаграждения более умных и наказания тех, кого Всеобщая Мать сочла нужным снабдить более низким IQ, более не существен. В экономике нищеты очевидно, что те, кто осуществляет больший вклад в общество, должны получить большее вознаграждение. Но в нашем обществе благосостояния почему мы должны лишать кого-либо изобилия? Мы никогда не отказывали ни в воздухе, ни в воде самым скверным преступникам, поскольку всегда было изобилие того и другого.

В обществе благоденствия самый недостойный гражданин может иметь хороший дом, наилучшие пищу, одежду и другие необходимые вещи, и даже предметы роскоши. Я был бы и впрямь идиотом, если бы протестовал против этого.

Генерал Крю громыхнул:

— Это что, проповедь? Давайте к делу. Этот человек признается в том, что — тем или иным способом — создал помехи, которые парализовали все наши массовые средства развлечения? Если так, то должны существовать законы, которые…

— Заткнитесь, — велел ему Эд Уандер, не повышая голоса.

Генерал посмотрел на него, не веря своим ушам, но все же повиновался.

— Мы ушли от первоначальной темы, — произнес Джим Уэстбрук. — Присутствующий здесь Иезекиль Таббер верит, что он в состоянии изменить нынешнее якобы хаотическое общество, перевоспитав среднего идиота, который составляет базовый элемент общества. На самом деле он не в состоянии этого сделать. По-моему, он должен был осознать действительное положение вещей, когда толпа напала на него, как только они узнали, что это он отнял у них их идиотские развлечения.

Таббер достаточно оправился, чтобы сердито уставиться на него.

— Ваш человек с улицы, как вы его назвали ранее, был сделан средним идиотом. Это не наследственное. Мои усилия были направлены на то, чтобы попытаться устранить некоторые из устройств, которые использовались для того, чтобы проштамповать его мозги. Почти каждый из этих средних идиотов, как вы их называете, мог бы быть, и, я надеюсь, все еще может быть, достойным пилигримом на пути в Элизиум. Представьте, что ребенка из высокообразованной благополучной семьи в роддоме по ошибке медсестры заменили на ребенка из трущоб. Неужели вы думаете, что ребенок из трущоб не покажет таких же результатов, как в среднем его товарищи? Или что отпрыск хорошей семьи, которого по ошибке теперь воспитывают в бедной части города, не будет в среднем таким же, как ЕГО товарищи?

Нефертити сердито посмотрела на них.

— Отец… — сказала она, но затем повернулась к Хопкинсу и Эду. — Он устал, ему нужен врач. Эти люди били его, пинали.

— Толпа все тех же средних идиотов, — сухо пробормотал Уэстбрук.

— Еще немного, милая, — сказал Эд Уандер. Од повернулся к Табберу. — Ладно, допустим, что мы согласимся со всем, что вы до сих пор изложили. При Процветающем Государстве страна катится в пропасть, и нам следует изменить ее таким образом, как этого хотите вы. Но я должен напомнить вам кое-что, что я услышал от вас в наш первый разговор. Мне кажется, я могу воспроизвести ваши слова почти дословно. Я назвал вас «сэр», и вы сказали: «Термин „сэр“, вариант термина „сир“, пришел к нам из феодальной эпохи. Он отражает отношения между дворянином и крепостным. Мои усилия направлены против таких отношений, против любой власти одного человека над другим. Ибо я чувствую, что кто бы ни клал на меня свою руку, чтобы управлять мною, он узурпатор и тиран; я объявляю, что он мне враг».

— Я не понимаю, к чему ты ведешь, возлюбленная душа.

Эд наставил на него указательный палец.

— Вы протестуете против того, чтобы кто-то управлял вами, вашими мыслями, вашими поступками. Но это именно то, что вы при помощи вашей силы, чем бы она ни была, делаете со всеми нами. Со ВСЕМИ нами. Вы, предполагаемый творец добра; на самом деле — величайший тиран в истории человечества. По сравнению с вами Чингиз Хан был дешевкой, Цезарь — новичком, Наполеон, Гитлер и Сталин — мелкими временщиками. Если…

— Прекратите! — крикнул Таббер.

— Что будет следующим? — поинтересовался Эд нарочито презрительным тоном. — Вы намерены отнять у нас речь, чтобы мы не могли даже пожаловаться на ваши действия?

Таббер обратил на него свой взор, преисполненный такой линкольновской печали, как никогда до сих пор. Воплощение обиды.

— Я… я не знаю. Я… полагал…

Дуайт Хопкинс непринужденно вмешался:

— Я предлагаю компромисс, сэр, ээ, то есть, Иезекиль. Несмотря на все ваши усилия вам не удалось донести ваше учение — какими бы ни были его достоинства или их отсутствие — до людей, которых вы любите, но которые до сих пор отвергали вас. Что ж, вот мой компромисс. Каждый день в течение одного часа вы будете в эфире. На всех теле- и радиоволнах мира. В этот час не будет никаких других соперничающих с вами программ. Этот один час в день будет ваш так долго, сколько вы пожелаете.

Нефертити и ее пророк-отец уставились на него.

— А… взамен? — дрогнул Таббер.

— Взамен все ваши, мм, проклятия должны быть сняты.

Потрясенный пророк на некоторое время замер в нерешительности.

— Даже если я буду выступать в эфире каждый день, возможно, они не станут слушать.

Базз Де Кемп хихикнул, не вынимая изо рта сигары.

— Это не проблема, Зеки, старина. Еще одно заклятие. Ты должен пообещать, что оно будет последним. Заклятие, призывающее всех слушать внимательно. Не обязательно верить, но обязательно слушать твою передачу.

— Я… я даже не знаю, возможно ли снять…

— Можно попробовать, — непринужденно, но настойчиво предложил Дуайт Хопкинс.

Генерал Крю вдумчиво сказал:

— Если хорошенько поразмыслить, то у меня три дочери. Со времени этого проклятия косметики и суетности жизнь стала куда более сносной. Я могу даже попасть в ванную по утрам. Нельзя ли сохранить его?

— И заклятие на музыкальные автоматы, — пробормотал Брейсгейл. — Ненавижу музыкальные автоматы.

— Что касается меня, — сказал Базз, перекатывая сигару из одного угла рта в другой, — я терпеть не могу комиксы. Как по мне…

Джим Уэстбрук внезапно рассмеялся.

— С моей точки зрения, приятель, можете оставить проклятыми радио и телевизор.

Дуайт Хопкинс сердито оглядел их.

— Хватит говорить ерунду, джентльмены. Пожилой пророк набрал побольше воздуха.

— Ныне воистину говорю я…

Послесловие