Вскоре появился и сам первый канонир, он руководил солдатами, что тащили на верёвках здоровенный лаутшланг, за ними приехала телега с артиллерийскими припасами. И Хаазе с Пруффом сразу определили место, куда поставить орудие. Прислуга стала заряжать пушку. А Хаазе стал вглядываться вдаль. Потом подошёл к орудию и с канониром уже вдвоём стали выставлять направление.
– Три совка кладите, не меньше, – поучаствовал в общем деле Пруфф, но тут же передумал. – А может, и два, всё равно пустой расход пороха будет. Никуда мы в этой темноте не попадём.
Хаазе всё целился и целился. А галера-то уже уплывала. Течение, конечно, мешало ей сильно, но люди на той стороне реки не оставляли своих усилий, и хоть берег тот был совсем к тому не пригоден, тащили корабль всё дальше от пушки.
Наконец артиллеристы заложили порох в запал и разожгли фитили, прикрученные к палке.
– Господа, – предупредил Хаазе, помахивая той палкой, чтобы фитили разгорелись поярче, – отойдите подальше, в пушке три совка пороха.
Все его послушались. Отошли на пару десятков шагов, а он подошёл к орудию и поднёс фитили к запалу.
БаМММ…
Жёлтая вспышка осветила прибрежный серый лёд и почти чёрную воду. Звук прокатился над рекой такой звонкий, что от него, несмотря на ветер, даже уши немного заложило.
Прошло несколько мгновений, когда слышен был только ветер, а после послышался и голос майора Пруффа:
– Ну и кто видел, куда делось ядро? Долетело? Перелетело? Вправо легло, влево? – ядовито вопрошал старый артиллерист. И обращался он в первую очередь, конечно, к генералу, подчёркивая всю бессмысленность ночной стрельбы.
Волков ему не ответил, а майор продолжал:
– Порох с ядрами глупо тратим да рыб беспокоим только.
Волков не стал вступать с ним в дискуссии, а, подойдя к суетящимся у орудия артиллеристам, сказал:
– Хаазе, сделаете ещё пять выстрелов и отвезите орудие на холм.
После повернулся и пошёл к себе в шатёр, так как был одет не по погоде и сильно замерз на холодном ветру.
Пушечные выстрелы всколыхнули замерший на ночь лагерь, солдаты выскакивали с лампами из палаток и спрашивали у сержантов, что происходит.
А фон Флюген кричал всем, кого видел:
– Успокойтесь, это еретики хотели в темноте проплыть по реке, а мы их увидали! Топим!
А когда он ещё не лёг, кто-то пришёл к шатру и спрашивал про него, но говорил тихо, и разобрать, кто это, генерал не смог; тогда он окликнул:
– Готт, Флюген, кто там пришёл?
Оказалось, что пришёл Хаазе. Пришёл, как выяснилось, хвастаться.
– Господин генерал, кораблик по речке не проплыл.
– Неужто вы его утопили?
– К сожалению, нет, он не утонул, но вверх по реке не поплыл, видно, попали мы в него, и он по течению быстро уплыл обратно за поворот реки.
– Вы молодец, Хаазе, – похвалил офицера Волков. – Надеюсь, и завтра во время штурма вы себя тоже проявите.
– А завтра точно будет штурм? – уточнил артиллерист.
– Теперь уже точно, – заверил его генерал.
Глава 19
Не был бы ван дер Пильс так грозен и так знаменит, будь он дураком или неумехой. И уже с рассветом Божий рыцарь и генерал Иероним Фолькоф, фон Эшбахт, барон фон Рабенбург убедился в талантах первого из военных вождей реформаторов. Убедился на личном опыте.
Ещё до рассвета, далеко до рассвета поднялся генерал не со своими трубами, а под трубы свирепых своих врагов. И когда только умывался, знал, что его ближайшие офицеры уже ждут его у шатра, готовые к делу.
– Ветреная ночь, – заметил генерал, поёживаясь, несмотря на две жаровни, что стояли рядом с постелью. Он поглядывал, как яростно бьётся его шатёр под порывами ветра. – Холодно нынче?
Гюнтер, ливший ему на руки тёплую воду, отвечал:
– У нас в Эшбахте и в январе так холодно не бывает, как нынче тут. А у нас предгорья.
Томас уже нёс разогретые на огне колбасы и пиво ему на завтрак, а фон Готт раскрыл ящик и раскладывал доспехи на ковре, когда ветер донёс едва различимый звук трубы.
Молодой человек её тоже услышал и замер, уставившись на генерала, а тот хладнокровно заметил юноше:
– Что вас остановило, фон Готт? Продолжайте.
– А вы не слышали трубы, господин генерал?
Уже привыкший, кажется, к войне юноша был заметно напряжён. Он, как, наверное, и все в лагере, был уверен – уж сегодня-то штурм случится точно. Не разубеждая его, всё так же хладнокровно барон ответил:
– Не волнуйтесь, пока не посветлеет, они не начнут.
После завтрака генерал уселся на табурет, а Хенрик и фон Готт стали надевать на него доспехи, заодно он звал офицеров, и первое, что спросил, было:
– Карл, что с дезертирами?
– Шестнадцать человек, – сразу ответил его начальник штаба. – Офицеров среди них не было, сержант был один.
– И из чьих же рот бежали люди?
Брюнхвальд сделал паузу – видно, говорить об этом ему было не очень приятно, – и потом ответил:
– Почти все сбежавшие из людей капитана Циммера. Капитан говорит, что его людям тяжко, днём они воюют, несут потери, ночью копают рвы и ставят колья, многие из его солдат озлобились.
– Ах озлобились? – притворно удивлялся генерал. Ему не нравилось, что Брюнхвальд опять выгораживает своего протеже. Находит причины его оправдывать. – Какая досада. Впрочем, господа, мы с вами на войне. И если кто не заметил – сидим в осаде. Тут все найдут повод позлиться.
Обо всём остальном ему доложили, а пока офицеры разговаривали, там, на поле, в сером рассвете звенели и звенели трубы.
Когда он наконец вышел из своего шатра, уже светало. Волков остановился и смотрел с холма на вырисовывающуюся картину.
Там в поле, едва различимы, уже стояли в строю тысячи людей.
Построены они были не в широкую баталию фронтом в триста человек, а в мощную колонну с тремя десятками людей в ряд. И было их… ну, не менее трёх тысяч.
– Значит, главные силы навалятся тут, – произнёс генерал.
– Несомненно, – подтвердил Рене, в это утро он был на удивление спокоен, видно, уже больше не мог волноваться.
– Значит, пушки мы поставили правильно, – заметил Брюнхвальд. – Майору Пруффу и первому канониру Хаазе стрелять будет одно удовольствие.
Старый артиллерист заметно мёрз на пронизывающем ветру, он под свою шапочку пододел каль, даже тесёмки завязал, выбритое лицо его от морозного ветра было пунцовым. Он ничего не ответил полковнику, только губы поджал по своей привычке. Вот ещё, к чему болтать, артиллеристы всё докажут делом.
– Карл, – начал генерал, – поручаю это место вам. Думаю, восемь сотен людей вам тут будет достаточно. Выберете себе капитанов сами, только оставьте мне Лаубе. Стрелков я вам тоже не дам, пушки вам будут помощью.
– Думаю, что восемь сотен людей здесь, под холмом, мне будет мало, – отвечал Брюнхвальд, и Волков его понимал, направление тут было самое удобное для атаки. И то, что полковник будет просить у него ещё людей. – Мне бы ещё хоть три сотни.
– Нет, – твёрдо говорит генерал, – постройся они в две колонны, может, я ещё и дал бы вам пару сотен, но одну колонну вы должны остановить своими силами. Стройте людей, сдаётся мне, они скоро начнут.
Но началось всё как раз не у холмов. Полковник Рене, получив направление под северный холм, снова просил у него для себя побольше стрелков. Но на юге у села, у известного уже изрешечённого пулями забора, в это время появились арбалетчики еретиков, и было их там немало. Врага сразу встретили стрелки, на эти выстрелы и поехал генерал, оставив просьбу Рене без ответа.
И едва-едва началось утро, а бой у забора разгорелся вовсю. Сразу и весьма бодро. Как будто еретики только и ждали того, что рассветёт. За арбалетчиками из-за домов появились пехотинцы, они шли без знамён, без строя, без барабанного боя и, казалось, не представляли для людей Циммера, построившихся в три линии в пятидесяти шагах за рвом и рогатками, большой опасности, если бы их не было много. Генералу понравилось, что Циммер поставил хороший и длинный плетень, за которым от арбалетных болтов легко пряталось полсотни стрелков, но пять десятков стрелков не могли остановить пять сотен разгорячённых пехотинцев врага, прикрываемых двумя сотнями арбалетчиков. Мало того, группа еретиков под командой рьяного сержанта полезла в ров ближе к реке, ниже, чем стоял правый фланг Циммера, и они стали задирать его людей, заходя им во фланг, напали на одного из фланговых сержантов.
– Смотрите за фронтом, капитан, – сказал генерал Циммеру, и сам со своим людьми – а было их не менее двадцати пяти человек, если считать с двумя знаменосцами, – поехал разделаться с наглецами.
Схватка была злой, но короткой, еретики не сразу побежали ко рву, а лишь тогда, когда рьяный сержант нечестивцев был ранен.
А когда всё-таки побежали ко рву, молодым господам из выезда барона удалось потоптать двоих. Вот только конь самого барона после того, как он наехал на еретиков в самом начале сватки, вдруг зашатался и чуть погодя, когда генерал уже соскочил с него, упал.
Оказывается, у него под грудью была рана, которую всадник поначалу и не заметил, а из раны торчал обломок копья. И конь вскоре умер.
– Хенрик! Коня! – крикнул барон.
И пока молодой офицер слезал со своей лошади, чтобы уступить её генералу, гулко и весомо с холма ударили пушки. И всё, что было до сих пор, потом казалось ему безделицей и детской игрой.
По полю под убийственным пушечным огнём и невзирая на него, прямо на позицию кулеврин шла под жёлто-красными флагами Левенбахов мощная колонна еретиков, и в ней было не три тысячи солдат, как полагал генерал, а три с половиной.
Тара-рам, тара-рам, там-там…
Тара-рам, тара-рам, там-там…
А впереди, как всегда яркие, с расписными, красивыми павезами, шли арбалетчики, было их не менее трёх сотен, а за ними не менее полутысячи сапёров, они несли большие фашины, чтобы забрасывать ров, доски, топоры, чтобы рубить колья. И всем, кто был на холме в этот миг, было ясно: вот это и есть настоящий штурм. Сегодня здесь всё и решится.