ошли.
Они вышли на улицу через конюшню, а не главный вход. Было уже темно, но, странное дело, жизнь в городе и не думала затихать. Телег на улицах поубавилось, но все они не исчезли, прямо на мостовой возницы приспособились жечь костерки и готовить нехитрый харч, тут же, в телегах, и спали на товарах. Мальчишки горластые с криками разносили булки и пиво, продавали тем, у кого не было денег на постой или кто не хотел без присмотра оставлять свои телеги. Лавки были открыты, в них горели лампы, торговля с приходом темноты не замерла. Город продолжал жить и шуметь.
Генерал же шёл не спеша, ещё и остановился, спрашивал у разносчиков, почём пиво или свежие ли булки. На самом деле он незаметно оглядывался; теперь, в темноте, было хуже видно, и он не был уверен, но ему казалось, что за ним следует тот самый тип, кого фон Флюген назвал бродягой. И он не ошибся, мужичок – от угла к углу, от стены к стене – шёл за ними, держа в поводу своего мула и стараясь держаться в тени. То, что человек это непростой, генерал уже понял. Ведь Волков и его охрана были в плащах и выходили они через конюшню, было темно, но этот тип всё равно понял, что это он, и пошёл за ними.
«Может, по походке меня узнаёт? Подлец глазастый».
Он сказал своим спутникам идти быстрее, надеясь, что на тёмной улице, на которую они свернули, он их потеряет. Но подлец не собирался от них отставать, тащился следом, и тогда Максимилиан предложил с ним разобраться.
«Разобраться». Этот молодой офицер был уже закалённым бойцом, побывавшим во многих делах, и в его устах это неприятное словцо звучало весьма зловеще. И два матёрых сержанта тоже не растерялись бы, случись надобность. Кинжалы и мечи были при них. Но генерал, остановившись в конце улицы и вглядываясь в темноту, ответил ему спокойно:
– Просто хочу повторить с ним.
– Тогда зайдём за угол, – предложил прапорщик.
– Да, дождёмся его, – согласился генерал.
И они все зашли в кривой, тёмный и воняющий мочой ближайший переулок, в конце которого горел один фонарь, кажется, над какой-то вывеской. Возможно, там располагался не очень приличный кабак, так как оттуда слышалась музыка и пьяная песня. Волков и один из сержантов не спеша продолжили свой путь, а Максимилиан и второй сержант прилипли в темноте к стене сразу за углом.
Волков и его спутник шли дальше, и ему казалось, что в темноте их силуэты в свете лампы должны быть хорошо видны, и тот мужичок, что следит за ними, должен их разглядеть. Но ничего не вышло. Вскоре их догнал сержант, который был с Максимилианом.
– Господин генерал, господин генерал…
– Ну, – барон остановился и обернулся.
– Этот ублюдок оказался хитрым, тёртым парнем, он не пошёл за вами. Почувствовал что-то, – сообщил сержант.
– Не пошёл?
– Нет. Постоял немного у въезда в проулок, а потом вскочил на мула; господин прапорщик пошёл за ним, но он уехал.
И вправду этот ублюдок был хитёр и осторожен. Ну, хоть не выследит их. И не узнает про Сыча.
Глава 48
Чуть поплутав, они нашли Гончарный переулок и дом вдовы Цогельман. Сопровождение он оставил на улице, у угла дома, постучался в дверь и уже со вдовой, что освещала ему путь лампой, поднялся на второй этаж дома, где и устроился Сыч. А тот к визиту подготовился, выставил на стол кувшин вина, хлеб, неплохой окорок и два стакана. Ещё раз поздоровались, сели говорить. Фриц разлил вино.
– Ну, экселенц, как винцо?
– Не отвратное, – похвалил в своей манере генерал.
– Вот и я о чём, хорошее винишко, вот только дерут за него сволочи, как за самое лучшее.
– Тут всё дорого, – сказал Волков. – Рядом, считай за рекой, нижние земли начинаются, а там у еретиков ни серебра, ни золота не считают. Поэтому и здесь всё дорого.
– Это да, я уже понял.
– Ты знаешь, зачем меня сюда курфюрст послал? – отпив ещё вина, перешёл к делу генерал.
– Знать не знаю, но, думаю, раз вас послали, так затевают какую-то войну. В этом деле вы мастер.
– Почти войну… Резню здесь хочет затеять.
Сыч сразу оживился:
– А-а… Никак еретиков резать собрались?!
– Да. Их.
– Ну, это дело прибыльное, этих слуг сатаны тут много, и они, вижу я, богаты. Я давеча шёл, поглядывал по лавкам, кто чем торгует и почём, и, смотрю, один ублюдок сидит в своей лавке и книгу читает. Грамотный, значит. Я-то, конечно, из любопытства в книгу ему и заглянул, чего он там читает-то, а в книге всё на нашем языке, читаю и поверить не могу, там про Господа нашего, то, оказывается, сатанинское было писание. И сидит, подлец, никого не боится. Не таится, не прячется. А потом голову поднимает, смотрит на меня поросячьими своими глазками и говорит, – Сыч кривляется, изображая говорившего. – «Изволит ли добрый господин поглядеть что из товаров». Я ушёл, едва сдержался, чтобы не харкнуть ему в морду.
– Даже не вздумай их задевать, – предупредил помощника генерал, – они тут в большой силе. Мослы переломает, и будешь считать, что ещё легко отделался. Тут даже капитаны стражи – и те еретики.
– Не, ну я-то всё понимаю, просто удивительно сие, удивительно, сидит такая, сволочь, сатанинское писание читает, никого не боится, инквизиции на него нет.
– Некого им тут бояться, они тут грозят нашим пастырям и церквям, и никто их не одёрнет.
– Ну так вы на то и приехали.
Барон молча кивнул: да, для того я и приехал.
– Вот и правильно; оборзели, нечестивые, кровищу давно им надобно пустить, заодно и с деньжатами у вас поправится, – размышляет Фриц Ламме. – И когда думаете начать?
– В апреле, – отвечает Волков, – или в мае.
Тут Сыч сразу меняется в лице, от кровожадной радости от смерти еретиков у него не остаётся следа, теперь он в лучшем случае выглядит озадаченным.
– Как в апреле? Это вы тут собираетесь сидеть до апреля?
– Или до мая.
Теперь на лице Фрица Ламме уже отчётливо видно разочарование.
– И мне, что ли, сидеть тут с вами до мая?
– А чего тебе не посидеть, ты же не на свои будешь тут жить, я тебе содержание увеличу. Живи себе в удовольствие.
– Экселенц! – воскликнул Сыч.
– Что?
– Я же женился осенью.
– А я женился весной, и что?
– У меня жена… Вы же видели её.
– Видел, и что? Что с ней не так? – Волков, кажется, начинал понимать, в чём причина волнения Сыча.
– Да наоборот, с нею всё так. Она у меня сказка… окорок в медовой горчице. Ей же всего восемнадцать лет. Вся налитая, кровь с молоком. Изъянов нет. На неё все засматриваются. За нею глаз да глаз… Я буду тут сидеть… Так она же гулять начнёт, – Фриц Ламме был явно расстроен. Он развёл руки, и жест его означал: это же очевидно, вы, что, не понимаете, экселенц?
И это его расстройство разозлило генерала.
– Так это потому, что ты дурак, – зло выговаривал он Сычу. – На кой чёрт женился на молодой, она же тебе во внучки годится.
– Ну уж не во внучки, в дочки, – поправил его Ламме.
Волков махнул рукой.
– Старый муж при молодой жене – извечный предмет насмешек и злых шуток, и поделом ему. Потому что он дурак. И ты про то знал, но сам же в эту петлю и полез, тебя никто не тянул. Чего ж теперь ноешь?
– Больно хороша она была, – вздохнул Фриц Ламме. – Вы же видели её, экселенц.
– Ну, и ходил бы к ней, деньжат давал бы, зачем женился?
– Так я так и хотел, но она сказала, что даст только через церковь.
– О, молодец какая. Ну раз так, то мог бы кого приставить к ней, чтобы приглядывали.
– Так кого?
– Ну, хоть Ежа или подручных твоих, как их там звать, не помню.
– Кого? – Сыч скривился. – Эту сволочь оставить приглядывать за моей женой?! Это всё равно, что голодных псов оставить приглядывать за куском свиной печени. Эти ублюдки… они же первые ей подол задерут. Вы что, экселенц? Нет, даже и речи о том быть не может.
Волкову уже надоел этот разговор, он пришёл сюда по делу, поэтому генерал произнёс:
– В общем, до мая ты мне тут нужен.
– А что, раньше нам резню никак не устроить? – с надеждой спрашивал Фриц Ламме.
– У меня шесть сотен людей, – отвечал барон, – еретиков в городе шесть тысяч. Да ещё и среди капитанов стражи есть еретики. Если я сам всё начну, а праведные меня не поддержат, то из города придётся бежать. А я и так сюда еле пролез. Летом город придётся в осаду брать… А на помощь городу ван дер Пильс пожалует… Нет, нет… – он покачал головой, – герцог меня феода лишит, если я с конфузией вернусь. Этот город большой доход ему приносит, тут рисковать нельзя. Так что будем здесь сидеть до весны тихо, пока цу Коппенхаузен не приведет главные силы.
– До весны? – удручённо произнёс Сыч.
Это было неприятное зрелище – крепкий, суровый и опасный мужик сидел перед генералом и печалился из-за бабы. Тот поморщился, даже едва не сплюнул, и сказал раздражённо:
– Зарыдай ещё… – немного подумал и добавил уже успокаиваясь. – Если так волнуешься за волосатый пирог своей жёнушки, так боишься, что кто-то им попользуется, вели ей сюда приехать, денег тебе на дорогу и содержание дам. Больше о том я слышать не хочу. Всё, имей в виду, ты мне нужен тут.
Сыч, чуть подумал и немного оживился после такого предложения, он даже отрезал себе окорока. И, положив его на хлеб, спросил:
– А что мне тут делать?
– Будешь из себя купца изображать.
– Купца? – Фриц немного подумал. – Да, купчишкам тут самое место. Сойду за такого.
– Ходи и спрашивай цены, не гнушайся еретиков, разговаривай с ними, узнавай про товары.
– Понял.
– Особенно интересуйся сдачей амбаров и складов, говори, что собираешься сюда ячмень и овёс поставлять. Откуда будешь возить – не говори. То тайна.
– Ясно.
– И завтра же найди одного человечка… – Волков замолчал, обдумывая, как всё лучше устроить.
– Что за человечек?
– Есть тут купчишка один… Наш человек. Солью торгует на хлебном рынке. Там у него лавка.
– Как звать?
– Зовут его Филипп Топперт, подойдёшь, заговоришь про цены. Дескать, высоки, в общем, сам придумаешь…