Кляйбер повёл лошадей в конюшни, а генерал с девицей и фон Готтом стал подниматься на третий этаж замка и от большой лестницы повернул в правое крыло, туда, где располагались покои маркграфини и её дочерей. И приятная дама в летах, с вышивкой в руках, в приёмной маркграфини сообщила ему, как бы по секрету, что принцесса Оливия уже посылала за ним и расстроилась, узнав, что он уехал куда-то; потом тут же скрылась за дверями покоев и, выйдя, сообщила ему, что Её Высочество примет его через пару минут.
Принцесса даже не бросила взгляда на Магдалену, которую Волков привёл с собой; она сразу начала с яростной тирады, едва ответив кивком головы на его поклон:
— Господи, они же все тут против меня! А ещё вы!
На ней было лёгкое платье из серого шёлка и белых кружев по вороту и манжетам, на голове самый обычный женский накрахмаленный каль. Но даже в таком простом наряде маркграфиня была необыкновенно хороша. И её возбуждение, кажется, придавало ей особой пикантности. Волков, не будь тут Магдалины, рискнул бы поцеловать эту женщину, несмотря на её грозность.
— Тише, — генерал сделал ей знак рукой. — Прошу вас, говорите тише, Ваше Высочество, — он берёт женщину под локоть и ведёт к окну, оставив озадаченную служанку у двери. — А в чём же провинился я?
— Куда же вы ушли с самого утра!? — теперь она уже шепчет, но всё ещё сердита, и в её голосе слышится упрёк.
— Ваше Высочество, — Волкову приходится оправдываться, — я был в лагере, решал с офицерами вопросы. При мне сотни людей, они в чуждой земле, вдалеке от дома, я должен о них заботиться.
— Я за вами посылала. Где вы были? Вы мне нужны, — женщина и не думает успокаиваться, кажется, в ней всё клокочет, и, не давая ему ответить, она продолжает: — Кастелян не нашёл мне описи моих драгоценностей. Сказал, что затерялись где-то у казначея, а казначей был утром в замке, я это знаю наверно, а как я послала за ним, так он не явился, уехал куда-то, на дела сославшись. А кастелян платье моё… сказал, что его украли прачки, видно, он проведёт с ними розыск, но моя товарка, госпожа Кольбитц, вы её видели в приёмной, она сказала, что ничего он не сыщет, ни платья, ни рубах, потому что у нас в замке прачки всё время меняются, так как им недоплачивают.
Рубахи? Прачки? В общем-то, не это он надеялся от неё услышать, когда шептался с нею вчера вечером за поздним ужином. То, что казначей убрался из дворца, — так это нормально, думает, подлец, пересидеть сегодняшнюю бурю. То, что опись драгоценностей не нашлась, — и это обычное дело в доме, где нет порядка. Он был уверен, что часть её украшений безвозвратно украдена горничными, а может, её товарками, самим кастеляном или, может даже, и самим майордомом; удручало его немного другое. Волков думал, предполагал, что женщина воспримет утрату всех этих её тряпок, этих золотых безделиц как повод для начала переустройства собственного дома. Но, как выяснилось, одежда и драгоценности были для неё самоцелью.
— Вы вызывали к себе майордома? — наконец спрашивает он. — Говорили ему, что желаете убрать от себя кастеляна?
— Я его не вызывала, он сам приходил, — и тут он в её голосе вдруг слышит слёзы, — они здесь все заодно… Он пришёл и стал покрывать кастеляна, дескать, тот не виноват, что прислуга ворует… Говорю же, они тут все друг за друга горой. Все.
И тогда генерал повторяет:
— Вы настояли на том, что хотите отставить кастеляна, так как он не справляется со своими обязанностями?
Но вместо ответа на вопрос маркграфиня говорит ему неожиданно:
— Желаю обедать. С утра голодна, — и почти приказывает ему: — Побудьте со мной, барон.
— Разумеется, Ваше Высочество, — соглашается генерал с поклоном. И потом продолжает почти шёпотом: — Только вот… — он кивает на девицу, что так и стоит у дверей, — Магдалена, она вам показалась расторопной, возьмите её на службу, я обещал ей пять талеров в месяц, и я уверен, что некоторое время, если вы с нею будете добры, она будет вам верна.
И вот что нравилось ему в маркграфине, так это быстрота её. Принцесса Оливия повернулась и взглянула на девицу.
— Уж воровать платья у меня не будет точно, не по росту они ей придутся, — и обратилась уже к девушке: — Магдалена, ступай найди кастеляна, скажи ему, что горничной теперь у меня будешь ты, с Анитой и Марией, а Гертруду пусть больше мне не присылает, дерзка больно стала. Нахальна.
Обед подали почти сразу, и он оказался очень прост, не то что вчерашний ужин. К столу им несли лёгкий риндзуппе2, который за перевалом, в краях генерала, редко кто готовил. Уж больно он был не сытен. Но здесь, в южных, закрытых горами от северных ветров долинах, где летом стояла жара, этот незамысловатый суп ел даже император. К крепкому бульону подавали разную зелень, крестьянский чёрный хлеб жареный с чесноком, варёные вкрутую яйца в отдельной тарелочке, если вдруг кому-то захочется, и резанную тонко ветчину, почти без жира, чтобы не было тяжко после обеда. К супу шли обычно два вина на выбор: белый и крепкий токай или лёгкое белое рейнское.
Волков попробовал бульон: кажется, в него при варке добавляли жареный лук и какие-то коренья.
Яйца, зелень, ветчина, хрустящий хлеб, чуть сладковатый токай… Да, это было неплохо, неплохо… Не зря император просит себе к обеду такой суп едва ли не каждый день.
«Ну, хоть повара здесь не всё разворовали».
Он увлёкся вкусным супом и вином, пока не услышал, как принцесса бросила ложку в свою миску. Генерал поднимает глаза… Впрочем, он, даже не взглянув на неё, уже по звону миски понял, что женщина немножко раздражена. Хотя правильнее сказать, зла. Её глаза пылают, и она снова довольно громко говорит Волкову:
— Это я просила совет наградить вас и ваших людей!
— Мои люди и я очень признательны…
Он не договорил, так как принцесса перебила его:
— Я просила их о награде! Я! Я сама хотела вас наградить! — она высказывает ему это так, как будто это Волков в чём-то виноват. И продолжает с укором: — А этот негодяй…
Она почти кричала, и снова в её голосе обида граничила со слезами, и эти слёзы могли прорваться наружу, посему генерал в молитвенном жесте сложил руки: умоляю вас, а потом, опять же жестом, показал ей, приговаривая:
— Принцесса, я умоляю вас: потише, потише…
Она сверкнула в его сторону глазами: ах, как вы мне надоели с этим «потише», но тон всё-таки сбавила и продолжила:
— А этот негодяй отнёс подарок вам сам, как будто это подарок от него, как будто это он устроил ваше награждение, — и лишь закончив, взяла ложку из тарелки и без видимого аппетита стала есть суп.
Барон видел, что маркграфиня не на шутку расстроена из-за такой, казалось бы, безделицы, и чтобы как-то успокоить её, он ей и говорит:
— Скрывать не стану, подарок пришёлся мне по вкусу… Но той наградой, которую я жду больше всего, никакой канцлер одарить меня не может, — она поднимает на него глаза, кажется, начиная понимать, куда он клонит. — Это лишь вам по силам, моя принцесса.
Кажется, его слова достигают нужного результата, но она всё ещё немного раздражена и поэтому говорит:
— Я мечтала, что награжу вас, ещё тогда, когда мы были в башне, прятались от врагов, уже тогда я думала, что бы подарить такому герою. Думала и выбирала, думала про коня, у моего мужа были племенные кони стоимостью по триста талеров, и даже, кажется, по пятьсот… Ещё я слышала, что есть доспехи по тысяче цехинов… На ваших доспехах узор уже изрядно побит… Но их оказалось долго делать. Я всё придумать не могла… А этот человек взял и забрал у меня такие приятные минуты, как это глупо… Как скверно всё вышло…
— Бросьте, Оливия, — без всякой куртуазности, без всякой галантности, очень просто говорит генерал.— Самый ценный для меня подарок у вас под юбками. Настолько ценный, что я уже и не знаю, как после вас поеду к жене. Что мне с нею после вас делать?
Она застывает с ложкой, полной супа, смотрит на него, и Волков видит, как у этой по-настоящему соблазнительной женщины краснеют ушки под чепцом. А потом маркграфиня всё-таки находит слова; сделав глубокий вздох и положив ложку в миску, она произносит:
— Прикажу подавать вторую смену блюд.
— Нет, — он качает головой, — я перекусил в отряде с офицерами, вот ещё и с вами, хватит с меня, а то и без этого тяжело в жару. Пусть фрукты со льдом несут и вина молодого и холодного.
— Хорошо, — сразу соглашается она, — я тоже не люблю в жару наедаться.
А Волков видит, что настроение у маркграфини улучшилось, поутихла буря, молнии во взоре не мелькают, и тогда произносит он немного задумчиво:
— Есть ещё три человека, что достойны отдельной награды.
— Вот как? — сначала она не понимала, о ком он говорит, а потом стала догадываться. — А, так вы про тех молодых людей, что были с нами в башне. Да, наверное. Они достойны отдельной награды. У моего мужа, прими Господь его душу, есть хорошие кони. Может, подарить им коней?
Волков качает головой:
— Нет, коней они и сами могут купить; вы можете одарить их так, что они будут помнить о вас до конца жизни.
Тут она снова недоумевает:
— И что же я такого могу им дать удивительного?
— Уж не знаю, — он о чём-то думал, что-то вспоминал. — Кажется, всё-таки можете. Да. Нужно будет узнать. Может ли не сеньор, а сеньора жаловать человеку рыцарское достоинство.
— Рыцарское достоинство? — удивляется принцесса.
— Ну да… — Волков всё ещё размышляет. — Вот уж был бы дар так дар, и главное, вам то ничего не стоило бы. Феодов им не надобно, они будут кавалеры безземельные.
— Так узнайте всё наверняка, можно ли жене приводить юношей в рыцарское достоинство, — говорит маркграфиня, кажется, воодушевляясь этой мыслью. — А что, буду и для ваших людей сеньорой, будут звать меня инхаберин. Мне же то не сложно будет, я как-то ещё при батюшке присутствовала на акколаде, помню, как шпоры батюшка юноше сам вязал, думаю, справлюсь, сделаю их рыцарями, если воинам вашим будет от того большая радость, — тут принцесса встала: всё — обед закончен. — А пока пойдёмте со мною, барон, покажу вам наши псарни и конюшни, гордость моего супруга покойного. Сказала нашему обер-егермейстеру, чтобы ждал нас, обещала, что приведу вас ещё до обеда, видно, заждался уже, — она взглянула на барона ласково. — Ну, ежели, конечно, у вас нет иных дел.