— Как только улажу свои дела, так буду готов ехать к вам.
— А сможете приехать до Рождества? — сразу ухватилась за эту мысль принцесса. — Или только с женихом приедете?
— Не уверен; трудно сказать, сидя здесь, в Швацце, за столом прекрасной принцессы, как пойдут дела в Малене, — ответил он и сразу попытался придумать что-нибудь. — Но если вы пожелаете, я поищу надёжных людей, чтобы смогли вам послужить с честью.
Кажется, это его предложение не произвело впечатления; она оторвала кусочек жареного гуся, откусила от него, и лишь потом произнесла:
— Ну, если то будут люди, вами рекомендованные, — и, снова откусив кусочек гуся и прожевав его, добавила: — Хорошо, присылайте, коли сами не сможете приехать. Деньги для них у меня будут.
— Будут? — уточняет генерал. — Теперь-то мы точно найдём вам верных людей, пока не пожалует ваш суженый.
— Будут, будут, — обещает она, — я сегодня сыскала то письмо, что прислал мне мой управляющий из Эдена, в нём доклад о моих доходах; так и есть, я могу себе позволить верных людей и готова платить им двадцать тысяч талеров в год.
Да, согласилась принять людей. Но барону всё равно казалось, что маркграфиня не рада такому решению. И посему он решил не торопиться с этим делом. Может, ещё и не понадобится ей никто, ведь до Рождества, до свадьбы, меньше полугода, может, ещё всё разрешится и без его участия. К тому же Бог его знает, как на всё это его самоуправство посмотрит курфюрст.
Глава 19
Так они до конца ужина и говорили про дела её. И в этот раз она просила слуг с десертами не тянуть. Было видно, что у неё ещё полно забот. И барон догадывался, из-за чего маркграфиня торопится. Да, их ждали её дочери. И посему генерал не стал тянуть с ягодами, мёдом и сыром. Он залпом допил вино и сказал:
— Пора мне, кажется, стать рассказчиком сказок.
Принцесса отозвалась на то сразу, и не словами, а действиями — она тут же закончила ужин и встала. Генерал же прихватил с блюда несколько кусочков отличного старого сыра и пошёл за нею.
И, конечно же, девочки их уже ждали. Как и в прошлый раз, старшая, Ирма Амалия, лежала на кровати поверх перины, и была она лишь в нижней рубашке, и накрыта совсем лёгким покрывалом. Худая и вялая, она почти ничем не походила на свою сильную и живую мать, разве что глаза выдавали их родственные узы. А вот младшая, Мария Оливия, напротив, была подвижна и крепка; девочка держала в руке печенье, и когда генерал, поздоровавшись, присел на предоставленное ему удобное креслице возле кровати старшей, младшая попыталась влезть к сестре в кровать, но та её остановила, тихо, но требовательно:
— Мария Оливия, не лезь ко мне на постель с печеньем.
— Ты сама ешь на постели! — воскликнула младшая.
— Мария Оливия, слушайте свою сестру! — почти строго произнесла маркграфиня, и тогда младшая устроилась рядом на стуле. И Волков начал. Ему было нетрудно превратить свои воспоминания в весёлый рассказ для детей:
— Один толстый и противный епископ из Вильбурга…
— А-ха… — засмеялась тут же младшая дочь Её Высочества. — «Толстый и противный епископ».
— Да, — продолжал генерал, — к тому же он вонял, как плохой сыр, — это его замечание вызвало улыбки у обеих девочек, а Волков продолжал: — и вот этот епископ пообещал мне денег и рыцарское достоинство, если я заберу для него в кафедрале города Фёренбурга раку с мощами одного очень известного святого. Святого Леопольда. А в те времена я был очень жаден и очень глуп…
— Господин барон был глуп! — снова смеялась младшая.
— И потому я, конечно же, взялся за это дело… И всё бы ничего, но в городе том бушевала страшная чума, и весь город был засыпан мертвыми телами, они валялись прямо на улице…
И почти с первых его слов рассказ увлёк дочерей маркграфини, да и не только их. Саму принцессу тоже, ещё и двух дородных нянек также. Они сидели у стены чуть поодаль в полной тишине, внимательно ловя каждое слово рассказчика.
А генерал вспоминал и оживших мертвецов, и страшного чумного доктора, и свирепых еретиков, с которыми ему довелось там свидеться, вспомнил он и своего товарища Карла Брюнхвальда, и, главное, хитрого и могущественного колдуна, что оживлял мертвецов при помощи наичернейшей магии. Девочки смотрели на него, широко раскрыв глаза от интереса и ужаса; старшая, кажется, едва дышала, а младшая доедала своё печенье, сама того не замечая. И маркграфиня так же смотрела на рассказчика, лишь изредка поглядывая на своих детей, она видела их неподдельный интерес к рассказу Волкова. Она сидела рядом с ним, и в один напряжённый момент ему показалось, что Её Высочество хотела даже положить свою руку на его, но вовремя спохватилась и лишь поправила себе прядь волос.
Пока он говорил — а длился его рассказ, наверное, час, — слушательницы его не произнесли, кажется, ни единого слова, даже переспросить или уточнить что-то не брались, чтобы не прервать его рассказ.
— И в тот же день я повелел того колдуна сжечь на костре и сразу из Фёренбурга со своими людьми ушёл; раку с мощами я прихватил с собой, — закончил Волков.
— Господь милосердный, — маркграфиня перекрестилась, — вот какие ужасы на свете случаются, когда люди теряют веру в Господа.
— Господин барон! — едва слышно произнесла Ирма Амалия.
— Да, моя дорогая, — отозвался генерал.
— А есть… — она была так слаба или так возбуждена от рассказа, что ей пришлось замолчать. И лишь сделав пару вздохов, она продолжила: — А есть ли у вас ещё такие истории?
— Есть, есть, — кивал он. — И про ведьм из Хоккенхайма, и про знатного оборотня, чьё поместье было как раз рядом с моим поместьем, и про вурдалака из Рютте. Только сегодня я вам их рассказать не смогу. Расскажу потом, если представится случай.
— Но почему же потом?! — возмутилась Мария Оливия.
— Потому что господин барон рано утром отъезжает к себе, — твёрдо произнесла маркграфиня. — И вам уже пора спать. Но он обещал мне, что вернётся через какое-то время.
И тут вдруг Ирма Амалия протягивает к нему свою тонкую, в свете свечей почти жёлтую руку:
— Господин барон…
Волков нежно берёт детскую ручку в свои огромные ладони.
— Что, дорогая моя?
— Вернитесь до того… до того, как я умру…
— Амалия! — воскликнула мать. — Что вы такое говорите?!
— Господин барон, — продолжала девочка тихо, даже не взглянув на мать, — я очень хочу услышать остальные ваши истории. Приезжайте к нам скорее. Пока я жива ещё…
— Я буду молить Бога, чтобы наша встреча состоялась как можно быстрее, — отвечал ребёнку генерал. — И вы, вы тоже молитесь.
— И я буду молиться, — пообещала ещё и младшая Мария Оливия. И тогда Волков целовал руки маркграфине и девочкам, как взрослым госпожам, галантно раскланивался и прощался с ними со всеми, после пошёл к себе, шёл и думал, что, может быть, старшая из дев и не дождётся его рассказа. И было ему от этой мысли нехорошо. Как будто он только что обманул умирающую.
Едва разделся, едва омыл с себя вечернюю духоту, лечь не успел, как явился к нему Кляйбер и сообщил:
— Господин, гости к вам.
— Гости? — удивился барон; он, кажется, со всеми распрощался. Но кивком головы и глазами кавалерист убедительно показал представительницу высшего сословия. «Она. Явилась».
— Скажи — сию минуту приму.
Тут генералу пришлось снова одеваться, но маркграфиня вошла без приглашения, когда он был ещё не одет. Сама принцесса была в свободном домашнем платье, как и прошлой ночью, а волосы её были распущены и под ночным чепцом.
— Ещё не легли?
— Пока шёл, пока мылся…
Она подошла к нему и обняла, прижалась и положила голову ему на грудь.
— И что же, никак мне вас не отговорить от отъезда?
— Вы сами сказали, что будете обо мне дурно думать, если я не встану за свою семью, — напомнил ей барон.
— Помню, сказывала, — согласилась принцесса нехотя, а затем и говорит, поднимая голову и заглядывая в глаза Волкову: — А потом думала: а что мне за дело до той вашей семьи, когда вы мне тут надобны? Почему у вашей сестры и жены есть вы, а у меня нет такого человека?
И берёт его лицо в ладони и начинает целовать страстно, приговаривая:
— Не хочу вас отпускать, не желаю. Пока молода была, меня тешили рыцари на турнирах, дескать, за мой взгляд дрались, за мой шарф на бой друг друга вызывали, а то всё нечестные были схватки, ненастоящие, пустые, бахвальство одно, а вы за мной в замок к нелюдям приехали и дрались насмерть, свирепостью колдунов пренебрегли, ничего, ничего не убоялись… Один против многих выходили биться, чтобы меня вызволить, — она снова целовала его, а после обнимала крепко и шептала со слезами в голосе: — Отчего же Господь не послал мне такого мужа, как вы, или хоть не мужа, или хоть одного такого рыцаря ко двору не послал?
И здесь Волков и не нашёлся, что ей ответить. Ну в самом деле, не мог же он ответить на её вопросы и объяснить ей волю Провидения. А она, перестав причитать, потянула его к постели. И там продолжила целовать. В ту ночь он так и не спал, то слушал речи принцессы, полные упрёков и слёз, то предавался её ласкам.
Она принималась гладить его лицо, целовать его и прижиматься, что-то шепча, чего он разобрать не мог. И женщина не успокаивалась, пока за дверью не начали разговаривать Гюнтер с фон Готтом. То есть ушла она только под утро, уставшая и тихая, поцеловав его мимолётно, наверное, в сотый раз. И тогда, словно с облегчением, как будто он ждал, пока принцесса покинет его сеньора, к Волкову заглянул его оруженосец:
— Генерал, ну так что делать? Приказывать карету запрягать?
Волков же, выливая последнее теплое вино из красивого и весьма вместительного графина, поглядел на него и спросил:
— А что, ещё не запрягли?
— Да мало ли… — с каким-то потаённым смыслом отвечал ему фон Готт. — Вдруг ещё передумаете, да решите остаться.
— Не мелите чепухи! — строго произнёс генерал и выпил вино.