— Больше в долг не бери, — почти строго говорит генерал. — Это не шутки, эти сволочи городские рады дать денег, но непременно разорят, если с долгом не управишься. Имей в виду, отнимут всё, и я тут не помогу.
— Хорошо, — соглашается Ипполит, — скажу жене, что всё дорогое теперь будем покупать, как управимся с главным долгом. А то у неё столько желаний, она уже в город хочет ехать посуду смотреть. И непременно серебряную. Шторы ещё хочет, скатерти…
— Запрети. Рано вам с серебра есть, — опять строго говорит генерал. — Не дозволяй женщине себя разорить.
— Хорошо, — повторяет молодой врач.
Глава 27
И тогда генерал наконец и перешёл к тому разговору, о котором думал, ещё уезжая из Швацца:
— Дочь принцессы Оливии больна.
Ипполит внимательно слушает его, и по его глазам генерал видит, что лекарь, кажется, немного недоумевает: и что же дальше станет говорить его покровитель и пациент. И Волков продолжает:
— Болеет давно. И врачи Винцлау не знают, что с нею, она худа и плохо ест, я понял, что тело её часто отвергает всякую еду.
Генерал, рассказывая это, думал, что врачеватель хоть спросит что-то, но тот как воды в рот набрал. И генералу стало ясно, что дело, которое он задумал, окажется непростым. И решил уже действовать, не ходя вокруг да около, а прямо, по-солдатски:
— Я хочу, чтобы ты съездил в Швацц, посмотрел ту деву.
— Что? — кажется, это предложение было для Ипполита неожиданным. — В Швацц? — неожиданным и… неприятным. — Там, в Швацце, и получше меня врачеватели имеются, — разумно предположил молодой лекарь, — чего же мне к принцессе лезть?
Но всё дело было в том, что Волкову казалось, что он уехал и бросил принцессу Оливию в одиночестве. Да, он надавал ей советов, которые она, скорее всего, не смогла бы воплотить в жизнь, и укатил разбираться со своими делами. По сути, бросил в непростой ситуации женщину, которой нужна была поддержка и, возможно, защита. И ладно бы то была какая-то чужая бабёнка, что же ему, всякую несчастную жену защищать? Пусть герцог Ребенрее о ней заботится, она его скорая родственница. Но всё дело было в том, что эта женщина пришлась ему по душе. Она вдруг вызвала тогда в нём любовную жажду, острую тягу к женщине, которую он давно не испытывал к Бригитт, и тем более к жене. Видно, те воспоминания о принцессе всё и определили. Ему нужно было хоть как-то позаботиться об Оливии. Писать письма? Нет, нет, то удел поэтов и юношей, он же всю дорогу, с первого дня, что покинул её, думал о том, как ей помочь. И пока ничего иного придумать не мог. Да, Волков понимал, что не обязательно его юный врач, этот бывший монах, сможет помочь благородной болезной деве, но уже то, что он посылал принцессе своего лекаря, дало бы той понять, что он о ней помнит, получше всякого письма; в общем, молодой лекарь Брандт, которого все в округе незаслуженно называли «доктором», ещё не подозревал, что поездка его — дело уже предрешённое, поэтому он всё ещё пытался отговориться:
— Да и как мне ехать? Тут у меня свои больные, да и вы тоже, господин барон. Вы в здравии нехорошем, я хотел бы вас наблюдать.
— Ничего, ты мне лекарств оставишь, буду их пить, на прогулки ездить…
— Вам ещё ярость свою научиться бы гасить, это ярость ваша вам сердце надрывает; от дел отдохнуть, есть хорошую еду, — вспоминает Ипполит.
— Всё так и будет, — твёрдо говорит генерал. — Я и другие твои подопечные тебя дождёмся, дождёмся, не волнуйся за нас. Карета у тебя новая, лошади хорошие, зря, что ли покупал, тебе до Швацца меньше недели ехать; одиннадцать дней на дорогу, у принцессы пару дней, через две недели будешь в Эшбахте. Зато страну посмотришь, а там есть что посмотреть. Мало того, тебя маркграфиня Винцлау лично принимать будет… Да, разве только за этим не стоит ехать?
— Да вдруг не вылечу я деву ту вашу?! — сомневается Ипполит. — Ехать столько, чтобы там дураком стоять да руками разводить, дескать, простите, не ведаю, что тут у вас за хворь. Потом кланяться да обратно катить неделю… Уж больно неинтересное дело, а маркграфиня ещё за глупость прикажет из дворца взашей гнать… Ещё и позор будет мне.
— Не будет никакого позора, — уверяет лекаря генерал. — Ты же поедешь с моим письмом, скажешь, что я послал, посмотришь деву и там уже решишь, сможешь ли её вылечить или нет… А уж если сможешь хоть чуточку облегчить её хворь… — тут генерал делает жест рукой. — Уж не волнуйся, тебя вознаградят по-королевски.
Теперь Ипполит вздыхает, он, судя по всему, уже понимает, что от поездки к благородной деве ему не отвертеться.
— Так в чём хворь-то её? Что с нею, вы её видели?
— Видел, видел, — отвечает Волков, он чувствует, что Ипполит поддаётся его уговорам, — она бледна, ест плохо; когда говорит, так делает остановки, чтобы дух перевести… С кровати встаёт ненадолго, иной раз еду отторгает. Болеет, кажется, уже давно, ещё при живом маркграфе, отце её, уже хворала, — и тут генерал бросает ему последний свой довод, довод увесистый: — Жену с собой возьми, вместе прокатитесь. Швацц — роскошный город, там столько всяких диковин для женщин есть. А я вам на дорогу и диковины ещё и пятьдесят монет дам. А ещё, если боишься дороги, пару надёжных людей. Их тоже оплачу.
И вот про жену… это Волков удачно вспомнил. Женщины необыкновенно любопытны, особенно молодые, интересно им, как другие женщины в других местах живут, одеваются и выглядят. Что можно в других местах себе купить? Причём именно такое купить, чего у других женщин в их земле нет. А ещё генерал знал, что его жене просто выбраться из Эшбахта в Мален — и то радость, так опостылела ей деревня, а Вильбург так просто подарок. Она каждый раз просит его взять её в столицу. Очень ей дворец родственника нравится. И балы, и обеды. И то дочь графа, а тут дочь тележных дел мастера. Она-то во дворцах никогда не бывала и вряд ли когда увидит Винцлау. А то, что Ипполит любит свою жену и хочет её баловать, в том у генерала сомнений не было. Дом ей отличный отстроил, карету завёл, к тестю ездить. И тут лекарь, немного поразмыслив, говорит, всё ещё сомневаясь:
— Да, может, меня к ней и не пустят ещё.
А вот это… вот это был правильный вопрос, о котором генерал сам и не подумал сразу.
«А ведь и вправду могут не пустить. Узнают, что от него, что из Ребенрее приехал, и завернут от ворот».
И тогда барон задумался на некоторое время — и, кажется, все в столовой зале затихли, даже старший сын, и тот прекратил ругаться с учителем и ныть от непосильной тяжести наук — а потом и говорит молодому врачевателю:
— Я тебе два письма напишу, одно к самой маркграфине Оливии, второе — её обер-егермейстеру господину Гуаско ди Сальвези. Он славный человек, сначала пойдёшь к нему, а уж он точно поможет тебе увидеться с принцессой. А уже ей ты отдашь второе письмо.
— Ох, как всё это сложно, — было видно, что молодой человек немного волнуется. Это было понятно. Двор Винцлау, важные сановники, принцессы…
— Успокойся, — твёрдо произнёс Волков. — Там тебя хорошо примут. И даже если ты ничем не сможешь помочь благородной деве, Господь учтёт твои усилия. Да и я буду помнить. Кстати, письма мне не пиши, их на почте прочтут или перепишут, а у принцессы письмо возьми, мне привезёшь… — он несколько секунд думает и добавляет: — Ежели она, конечно, соизволит мне писать.
— Ой, как всё сложно, как сложно, я уж и отвык от таких сложностей… — причитает Ипполит и встаёт. — Ох и озадачили вы меня, господин. Пойду жене расскажу.
— Иди-иди, — кивает ему генерал. — Только не тяни; сегодня, ну ещё и завтра закончи дела со своими больными, а уже послезавтра в ночь выезжай в Амбары, чтобы с первыми лучами солнца переправиться на тот берег. Чтобы до следующей ночи подъехать к перевалу. Будете с женой ехать, полюбуетесь горами, может, в Эдденбург заедете на обратном пути. Необыкновенно красивый и чистый город, стоит среди гор, и вина там просто прекрасные. Уверен, твоей жене понравится Швацц, там женщины так красиво одеваются.
Ипполит ушёл, едва кивнув барону на прощание, он был уже в мыслях про Швацц, дорогу, перевалы и красивые женские одежды. Это было видно по его лицу, а вот по лицу баронессы было видно, что ко всей этой затее мужа она относится с большим сомнением.
— Ну и к чему это всё? — вопрошала она с видимым презрением к его затее, когда Волков снова взялся за перо. — Неужто ваш лекарь лучше лекарей Винцлау будет?
«Ваш лекарь». Это супруга как будто подчеркнула. Словно Ипполит не лечил её — да он её видел всю, когда лечил ей кровотечение после родов, — как будто не лечил её детей, которых она любила. От этого барона уже передёрнуло, как от чего-то протухшего. И он скривился. А жена, не придавая значения гримасам мужа, продолжала:
— Или вы думаете, что маркграфиня вас за лекаря присланного привечать станет, запомнит вас? Ко двору позовёт? Да она про вас уже и забыла, верно.
Дура баба, и язык у неё дурной, злой неимоверно. Но вот как она так умела всякий раз задеть мужа за живое? Это точно был её дар. Жена словно видела в нём его собственные сомнения, которые он сам от себя скрывал или гнал их прочь, видела их и озвучивала в такой едкой форме, что его тут же начинала брать злость.
«И как тут не яриться? Как здесь здоровье своё беречь? А ведь ответишь дуре, как она того заслуживает, так опять будет рукава слезами мочить, выть и орать, что я её не люблю, а она хорошая и любящая жена».
И тогда генерал, подавляя в себе злость, спрашивает:
— Баронесса, что вам угодно?
— Да ничего мне не угодно, — всё с тем же раздражающим его ленивым презрением отвечает супруга. — Просто вы всё куда-то лезете, куда вам не нужно. Чего вы опять задумали? Что вам далось это Винцлау? Приехали и рады будьте. Живите спокойно, не нужны там никому эти ваши лекари, без вас обойдётся, авось.
«Эти ваши лекари…».
Эта фраза его особенно раздражала.
Ему так захотелось рявкнуть на неё. Прокричать, чтобы замолчала, заткнулась… И он едва сдержался от того. Хорошее настроение, что было у него после обеда с товарищами, окончательно пропало.