— Полная фамилия того дома — Раух фон Мелендорф, — объяснил ему епископ. — Они из Мелендорфов последние. Старший из Раухов — дядя нынешнего графа, младший — брат отца его, и посему стоит он сразу за вашим племянником, а уже потом идут Гейзенберги.
«Ах вот как… Фамилия фон Раух фон Мелендорф… Значит, дядя…».
— А те монахи… — Волкову нужно было это знать, — от епископа были вильбургского?
На что отец Бартоломей развёл руками: ну, это уж вы сами думайте. И прежде чем генерал что-то произнёс, епископ продолжил:
— А на следующий день они уехали… Но вот что интересно… Казалось бы, в Вильбург надобно уезжать через северные ворота, а они уехали через ворота Крестьянские, — то были ворота восточные. — А через день они уже вернулись в Мален. А вот тогда они останавливались в доме Гейзенбергов и уже после, следующим днём, уехали по дороге на север.
— То есть ездили они на восток? Но земли Раухов на севере, значит, ездили они в поместья к Гейзенбергам? — может, Раухи и стояли к титулу его племянника ближе иных, но именно Гейзенберги были участниками и зачинщиками всех городских ссор и свар, первыми среди врагов Эшбахтов. И, может быть, самыми влиятельными соперниками в городе. В магистрате и совете Малена. Раухи, Гейзенберги, Займлеры, Ульберты… И это только те, кого из семейства Маленов он смог вспомнить… Те, кто проживал тут, в графстве. А те, кто жил в других местах? А ещё есть Малены вильбургские. Вся семейка самого герцога, к примеру…
«О Господь милосердный, несть им числа…Несть числа…».
И Волков отлично понимал, что всё герцогство — это их земля, их вотчина, и он для них всех всегда будет чужаком, безродным выскочкой, который приехал сюда и вдруг стал заявлять о каких-то своих правах. Генерал вздыхает: «Нужно достраивать замок».
И словно разгадав его мысли, его печаль, епископ и говорит ему:
— Уже знаете о том, что я послал госпоже Ланге серебро на новый храм?
— Знаю, знаю, — кивает Волков машинально, сейчас он думает о презлобной семейке и монахах, что приезжали из Вильбурга, может, поэтому забывая поблагодарить святого отца за столь дорогую посылку. — Госпожа Ланге мне те деньги показывала.
— Уж прошу вас в деньги длань не запускать, — продолжает отец Бартоломей, — то мои последние деньги, я ещё и занял для того, и занял под проценты с ваших долгов. Теперь я на год вперёд без денег буду.
«Напомнил… Молодец».
— Не волнуйтесь, Ваше Преосвященство… У меня всё считано, вы первый мой кредитор, всегда про вас помню…
Генерал смотрит на епископа. Да, так и есть, его первые кредиторы — его первые друзья. Епископ и Кёршнер дали ему больше всего денег взаймы, вот теперь поп и напоминает про то. Впрочем, отец Бартоломей большой молодец. Но всё равно Волков интересуется, он и так уверен, но хочет услышать ответ:
— Вы про нападение на сестру в проповедях воскресных говорили?
— Говорил, говорил, — успокаивает его епископ, — расписал как злодеяние наизлейшее. Имён не называл, но и так всем всё понятно было, паства негодовала, маленького графа и графиню все жалели, жёны иные плакали. Фейлингов за героев городских почитают. Гейзенберг как раз на проповеди был, лиловый сидел, — епископ смеётся, — представился бы случай, так заколол бы меня прямо там, на кафедре.
— А вы зря смеётесь, — серьёзно говорит ему генерал, допивает дурное вино, отставляет стакан и повторяет после: — Зря смеётесь, Ваше Преосвященство.
После этого разговора он заехал к одному знакомому ювелиру и купил серёжки. Небольшие, красивенькие, с интересным камушком.
Кёршнеры, сыновья и их жёны, дочери и зятья, узнав, что приехал их знаменитый родственник, к вечеру собрались в доме главы семейства. Их можно было понять: в недлинной истории этой богатой фамилии недавнее нападение на родовую резиденцию было первым. И теперь, по сути, виновник того нападения был тут. Также все собравшиеся хотели знать, что будет дальше. Это, пожалуй, было главным их интересом. Кёршнеры волновались, и генерал видел это. Для него, выросшего — по сути, возмужавшего — на войне, этот случай с нападением на дом являлся мелкой ночной стычкой, каких в его жизни были десятки и десятки… Но для этой купеческой фамилии… несомненно, это было большое событие.
Волков сие понимал, и хотел своих друзей взбодрить и успокоить.
Он взял маленькую Урсулу Вильгельмину, а так как девочка не хотела слезать с рук дедушки Иеронима, так и уселся с нею за стол, что был уставлен закусками и винами. Женщин из залы попросили. Два старших сына Кёршнера, несколько других мужчин фамилии, двоюродные братья, племянник и зятья, сам глава фамилии, Волков и ротмистр Рудеман — всего за столом было одиннадцать мужей. И тогда барон начал разговор.
И говорил с Кёршнерами. Он их хвалил, удивлялся храбрости и мужеству хозяина дома, который не растерялся, организовал оборону дома, вызвал подмогу и отбился от наскока бригандов.
— Откуда в невоенном человеке столько военного ума? — говорил генерал, и от его слов Дитмар Кёршнер пунцовел щеками, и делал глубокие вдохи от волнения. — Не понимаю, видно, природный ум главы семейства так широк, что и военное дело постиг играючи, едва на то надобность случилась.
— Да, да, да… — сыновья и племянник, конечно, кивали, полностью соглашаясь с дорогим гостем. — Батюшка, он у нас такой.
Потом генерал всячески успокаивал Кёршнеров, и тут почувствовал, что кроме его успокоений, семейству ещё нужны хоть какие-то гарантии, что подобное никогда не повторится и к тому же не останется безнаказанным.
Отец девочки, что притихла на коленях генерала, положив на плечо дедушки Иеронима ангельскую головку, так и спросил у Волкова, хотя влез тем вопросом вперёд отца и старшего брата:
— Когда же будет отмщение?
Это был тот же самый вопрос, что задал ему Курт Фейлинг, только сказанный чуть иначе. Нет. Молодёжь из фамилий Кёршнеров и Фейлингов не искала мира, она жаждала войны, ответа на дерзость и… и на оскорбление. Именно оскорбление. А как иначе можно было расценить избиение и попытку убийства двух представителей уважаемой семьи? Как иначе можно было расценить нападение, буквально ночной штурм резиденции другого важного рода? Да, это было вопиющее неуважение к обеим семьям. Подчёркнутое неуважение. Буквально кричащее: вы — никто! И мы будем делать с вами всё, что нам заблагорассудится. Конечно, молодёжь Фейлингов и Кёршнеров не могла стерпеть подобное. И поэтому они и спрашивали у генерала, спрашивали как у главы партии, к которой принадлежали их дома: когда, когда, когда же будет ответ на тот произвол, когда враги будут отвечать за нанесённое бесчестие? И сейчас словно маятник замер в высшей точке своего движения. Остановился и завис. Нет, нет… Не только Кёршнеры и Фейлинги ждали его ответа, его ждали все, кто так или иначе принадлежал к его партии. Все, все в городе хотели знать, осмелится ли Эшбахт ответить, есть ли у него силы… Или пора от его партии потихонечку… отходить… Отходить и начинать искать благосклонности победителя. И вот теперь муж его покойной племянницы и отец девочки, что притихла у Волкова на коленях, Людвиг Вольфганг Кёршнер, которого генерал помнил ещё в прыщах, задавал ему очень важный вопрос и ждал вместе со всеми Кёршнерами на него ответа. И тогда генерал ответил ему то же самое, что отвечал и Курту Фейлингу:
— Ну а как иначе? Вы думаете, только вам нанесён урон? Только Кёршнерам? Нет, нападая на вас, моих друзей, пытаясь убить моих родственников, Малены покушались в первую очередь на меня, — он сделал паузу и осмотрел всех собравшихся здесь мужчин фамилии Кёршнер. — И думаю, что меня вы уже знаете, чтобы понимать, что на удар я отвечу с троекратной силой. Но не сейчас. И тут вы думаете: так когда же? Когда ты ответишь негодяям? Почему не сейчас? И тот вопрос кажется верным, но верен он лишь для того, кто не знает законов войны. Теперь Малены разъехались по своим замкам или заперлись в своих городских резиденциях. И ждут, когда же я начну бесчинства в городе, когда брошу своих солдат без разбора хватать на улице и резать их слуг, что идут в лавки или на рынки за провизией… Так я сразу скажу: никогда. Я не поведу своих людей в глупую атаку на приготовившегося противника. И холопов маленских, слуг и кучеров, казнить не буду. Нет, я всё выясню для начала, узнаю, кто всё это затеял, кто отдавал приказы, и вот тогда, когда они устанут ждать, тогда им и отвечу. А вы, дорогие Кёршнеры, стисните зубы, молчите и ждите, оружия из рук не выпуская. И тогда от одного молчания вашего у многих Маленов по спинам побежит пот.
— Значит, просто будем ждать, — не очень уверенно произнёс глава семейства; конечно, речь Волкова произвела на всех впечатление, но, кажется, фамилия ждала от него других слов.
— Нет, вы меня не поняли, друг мой, — отвечал ему генерал. — Просто… Так просто мы ждать не будем, мы уже ищем… Мне, например, непонятно, отчего же стража в ту опасную ночь не явилась вам на помощь. Вы про то узнали? Или, быть может, вы зря платите подати в городскую казну?
И тут во второй раз, хоть то было ему не по чину, — видно, чувство родства с Волковым давало ему храбрости — заговорил Людвиг Вольфганг:
— Мы выяснили, в ту ночь дежурным офицером стражи был прапорщик Бломберг.
— Бломберг, — повторил генерал и сразу стал задавать вопросы: — Кто таков, из какой фамилии, почему не привёл людей вам в помощь? Пьян был, спал дома или со злым умыслом, с корыстью от своего дела отлынивал?
На все эти вопросы Людвиг Кёршнер ему ответить не смог, он лишь вспомнил:
— К фамилиям городским он принадлежности не имеет, кажется. Он тут недавно, с кем дружит — неведомо…
— Неведомо… — говорит генерал с укором. — А надобно ведать, господа, надобно ведать. На войне осведомлённость есть вещь первейшая… А вы, господа, ждали, пока я приеду и всё выведаю, — он снова молчит. Смотрит на собравшихся. — Надобно узнать нам, ибо это главное… Не думаю я, что тот прапорщик стражи сам отважился на саботаж. Уговорили его за мзду. И вот когда мы узнаем, кто уговорил, так будем знать, кто всё дело и затеял. И посему нам не нужно будет резать всех холопов, что служат Маленам, не нужно будет палить все дома, в которых Малены проживают. А подготовить и нанести главный удар, удар, что голову всему этому поганому семейству и снесёт, — а потом он добавил: — Вчера на обеде все мои офицеры, как один, решили, что Малены должны за злодеяние ответить. Вот, ротмистр Рудеман там был, ежели хотите, спросите у него.