И молодой офицер ничего говорить не стал, а лишь в подтверждение слов генерала просто кивал головой: да, всё так вчера и было.
И вот только теперь барон заметил в глазах своих сподвижников понимание, теперь они за ротмистром кивали головами: понимаем, верим. И, действительно, снова в него верили и готовы были ждать, стиснув зубы.
Глава 31
Вот теперь и подошло время, и генерал говорит сопровождавшему его офицеру: ротмистр, давайте.
Рудеман ставит перед ним на стол красивую шкатулку, и тогда Волков встаёт и аккуратно сажает почти заснувшую девочку на своё место.
— Подожди, мой ангел.
А сам открывает шкатулку и достаёт оттуда серебряную цепь с гербом Ребенрее. И уже с нею, держа её двумя руками, выходит из-за стола и говорит, обращаясь по-родственному к хозяину дома:
— Дитмар, прошу вас, подойдите сюда.
— Что? Я? — Кёршнер сразу волнуется, он поспешно встаёт из-за стола, в спешке натыкаясь на стул.
Он подходит к генералу, разглядывая цепь, а Волков ему и говорит:
— Этим знаком меня вознаградил наш курфюрст за сидение возле села Гернсхайм. В те холодные дни я задержал там еретика ван Пильса, не дал ему совершить поход на Фёренбург, — признаться, генерал доподлинно и не помнил, за что герцог одарил его этой цепью, но, как бы там ни было, осада у Гернсхайма как раз подходила к этому случаю. — Тогда я отразил штурм безбожников, как вы, мой друг, отразили штурм негодяев. И то вам плата за вашу доблесть.
Кёршнер молча опустил голову, и Волков возложил цепь ему на плечи. Толстяк был пунцов от переполнявших его чувств, но всё, что он мог произнести в тот момент, было:
— Ах, господин генерал…
И сыновья купца и прочие родственники стали подходить ко главе дома и поздравлять его. И говорить, что этот знак мужества он безусловно заслужил и теперь может его надевать во все публичные собрания, как суд или городской совет…
— Наверное, и в церковь можно? — предположил кто-то из молодых родственников Дитмара.
Но Волков тут же всё ему объяснил:
— Нет, нет, сие не для церкви, то предмет гордости, а в церкви гордость неуместна, церковь — место смирения. А вот ко всем праздникам цепь подойдёт.
И все присутствующие с ним, конечно же, согласились, и тогда, чтобы ещё усилить эффект от подарка, он добавляет:
— А ещё говорят, что герцог никогда не отказывает в аудиенции человеку с подобной наградой.
— Вот так славная вещица! — говорит старший сын Кёршнера Карл восхищённо. — И вы её заслужили, отец.
И тут уже Кёршнер не выдержал, он, будучи совершенно красным, со слезами в голосе стал повторять…
— Дорогой друг… это… дорогой друг… это же… — и, так и не найдя нужных слов, полез к генералу обниматься. — Уж позвольте мне вас обнять, дорогой родственник…
И все стояли вокруг них, и родственники главы семьи тоже были растроганы, это прекрасно читалось по их лицам, и тут, протиснувшись через мужчин, до Волкова добралась и его двоюродная внучка, она взяла его за руку и потянула к себе.
— Дедушка Иероним… дедушка… вы подарили дедушке Дитмару цепь, а мне что подарите, тоже цепь?
Все мужчины засмеялись, и тогда генерал склоняется к ребёнку и говорит:
— Для вас, моя дорогая, у меня есть кое-что получше, чем обыкновенная серебряная цепь.
— А что же у вас для меня, скажите!
И тогда генерал достал из-под колета маленький атласный мешочек.
— Для вас, мой ангел, у меня есть прекрасные золотые серёжки, да ещё и с камушками, — он вытряхивает серёжки из мешочка на ладонь и показывает их девочке.
Та, естественно, рада, берёт серёжки, рассматривает их молча, пока все мужчины с улыбками смотрят на неё, а потом генерал отдаёт ей мешочек и говорит:
— Ну, беги, пусть няньки тебе их наденут.
И когда девочка уходит, все снова садятся на свои места. Дитмар Кёршнер все ещё красен, он вытирает краешки глаз своим большим платком… Да, с наградой генерал, конечно же, угадал. Цепь герцога произвела на купца должное впечатление. И теперь можно было приступать ко второму шагу. И он заговорил:
— Две фамилии, Кёршнеры и Фейлинги… Помнится, никогда два этих семейства не были дружны…
— Да, да, — соглашались собравшиеся мужи. А старший сын Кёршнера Карл замечает: — Уж больно спесивы эти Фейлинги. Считают себя чуть не сеньорами.
— Но в этот раз и Кёршнеры, и Фейлинги были заодно, — Волков сжал кулак и поднял его. — Были они, как пальцы в сжатом кулаке. И посему смогли дважды дать отпор негодяям-бригандам. И тут я подумал, — он сделал паузу, — что пора бы двум славным фамилиям обрести узы. Кровные узы, — он осмотрел всех присутствующих. Кёршнеры молчали, хотя прекрасно понимали, куда клонит барон.
И тогда генерал продолжил:
— Курт Фейлинг был необыкновенно храбр, он ранил двух нападавших, сам был изрублен изрядно… Я его знаю и по прошлым делам. Так вот, он не женат…
И тут заговорил один молодой человек, имени которого Волков не знал, но несколько раз видел при Дитмаре, скорее всего, какой-то его племянник.
— Если дозволено мне будет сказать… — он поглядел на главу фамилии и, дождавшись от того одобряющего кивка — да, говори, — продолжал: — Курт Фейлинг относится к линии Фейлингов-Фольмсов, к деревенской линии. Линии не очень богатой и не очень значимой.
Вроде это было и всё, что он произнёс, но смысл все уловили сразу. Дескать, к чему нам, Кёршнерам, такой небогатый и невлиятельный родственник. Пусть даже он Фейлинг.
— Как вас зовут? — сразу спросил у него Волков.
— Это Альберт, — ответил за того сам Дитмар Кёршнер. — Второй сын моего младшего брата. Альберт получил диплом юриста в Вильбурге. Он сведущ в делах юридических и хорошо знает все гербы и фамилии графства.
— Господин Альберт, — начал генерал, — а вы молодец, вы правильно всё сказали, Курт не из богатой ветви. Прежний глава фамилии Фейлингов, Фердинанд, кажется, его звали, так вот, он, отдавая племянников своих, Курта и его брата, мне в учение, собирал их за свои деньги. Фердинанд думал, что пара хороших воинов в семье лишними не будут. И был прав. Правда, из двух братьев воином стал лишь один. Но зато теперь все видят, каков он.
Волков, сказав это, так же, как и Альберт Кёршнер, кое-чего не договорил, но всем собравшимся недосказанное было понятно: может, вы, Кёршнеры, и хороши, но, скажу вам честно, для вашей фамилии один хороший воин лишним ну никак не будет. И, высказав это, генерал закончил:
— Впрочем, я ни в коем случае не хочу вторгаться в дела семейные. Но напомню вам, господа, у Фейлингов старинные распри с Маленами из-за Хлиденских холмов. То есть они наши истинные, естественные союзники. А Хуго Чёрный ещё и пострадал от Маленов лично. Может, вам всё-таки подумать о сближении.
Дитмар Кёршнер дочерей на выданье не имел, но вот его старший сын Карл… Он имел старшую четырнадцатилетнюю дочь. Кажется, звали её Ирма… второго имени девы Волков вспомнить не мог. И теперь именно на своего старшего сына Дитмар и поглядел: ну, скажешь что-нибудь? Но Карл ничего не сказал. И тогда Волков подумал:
«Карл, насколько мне известно, человек богобоязненный и набожный. Он, как приезжает в Мален, всё время ходит на мессы, что служит епископ. Если будет упрямиться, попрошу отца Бартоломея повлиять на него. Но пока давить не нужно».
И на том этот разговор был закончен. Тут пришлось всем встать, так как слуги начали накрывать на стол, и генерал просил, чтобы с ним посадили умного Альберта Кёршнера. У него к этому знатоку гербов и фамилий были вопросы.
Ну и, конечно…
Женщины фамилии, когда пришли в залу, сразу стали восхищаться той наградой, что получил глава семьи. Все уверяли, что он её заслужил, а мать семейства, Клара Кёршнер, так и вовсе стала плакать от счастия за своего супруга.
Потом наконец сели ужинать. И разговор за столом был весьма оживлённый, особенно после того, как глава семейства упомянул возможный марьяж между их семейством и фамилией Фейлингов.
Для дам нет события более интригующего и будоражащего, чем какой-то возможный брак. Дамы сразу стали выспрашивать подробности, причём Волков в те разговоры подчёркнуто не вступал, а Карл Кёршнер отмалчивался, отчего барон начал понимать, что эта его затея Карлу пришлась не по душе. Сам генерал беседовал с юристом Альбертом. И был, признаться, удивлён тем знаниям, которыми обладал этот достаточно ещё молодой человек.
— Так, значит, Раухи унаследуют титул… — тут генерал даже не смог сразу подобрать нужного выражения…
— В случае угасания прямой линии Мелендорфов, к которой и принадлежит ваш племянник Георг Иероним Мален фон Грюнфельд, десятый граф Мален, титул графа Малена унаследует Густав Александр Мален фон Раух. Но ему уже за семьдесят, говорят, он уже не всегда в себе, иной раз беседует с Господом, так что скорее это будет его сын Иоганн Адольф…
«Значит, епископ был прав».
— Странно сие, всегда мне наиболее дерзкими казались Гейзенберги: они так яростны, так напористы, как будто это они соискатели титула, а не Раухи. А Раухи всегда были как бы в тени.
И тогда Альберт Кёршнер ему всё объяснил:
— Гейзенберги… У деда их, старшего Людвига Антона, было шесть сыновей, никто из них не умер и в монастырь не ушёл, все женились и расплодились за два поколения; хоть и земля у них хорошая, богатая, но больно их много… Старший Гейзенберг всё пытается эту ораву прокормить. Уж не вспомню доподлинно, но, кажется, мужей в той фамилии человек тридцать, многие уже немолоды, но всё ещё не женаты, земли на всех у них нет, многие из них люди военные. Деваться им некуда, вот от отчаяния и приходится за всё хвататься, что можно ухватить. Половина тяжб городских, на какую ни взгляни, всяко там кто-то из Гейзенбергов ответчиком будет. Семейку эту иначе как разбойной и не назовёшь.
И генерал кивал, соглашаясь с молодым человеком.
И Волкову было ясно, что за этой разбойничьей семейкой непременно будут маячить первые выгодополучатели нескончаемого раздора — Раухи. Но им явная, нарочитая дерзость ни к чему. Они так и будут стоять поодаль и наблюдать, как бедные дураки Гейзенберги будут собирать пинки и оплеухи. А зато Раухи будут подбадривать всех остальных Маленов небольшими деньгами и большими посулами. Да, так всё и будет. И все эти мысли портили ему настроение из-за того, что он прекрасно понимал, что эти люди не сдадутся никогда. Никогда не отступят Раухи от мечты о графском гербе. Никогда не откажется дюжина нищих Гейзенбергов или другие безземельные Малены даже от маленького куска земли с крестьянами, или от мельницы, или даже от дома в пределах городской стены, который можно сдавать. В общем, от любого куска хлеба, за который не нужно будет гнуть спину.