Тут Шмидт и насупился. Смотрит на ротмистра, потом на барона исподлобья; конечно, ему, убелённому сединами ветерану, что уже заканчивал свою карьеру на тёплом месте, выслушивать упрёки от мальчишки было неприятно, но что он мог тут сказать? Уж надерзить этому опасному барону и его офицерику — так себе дороже будет; видно, начальник тюрьмы сдержал свои чувства и ответил на упрёк:
— Уж я вам, господа, рассказал всё, как было, а верить или нет, так это вы сами теперь решайте, — и прежде чем кто-то из визитёров ему ответил, он добавил: — Я и сам всё вижу, вижу, что не дело было тех сволочей отпускать, да что я мог поделать? А ничего я поделать не мог. Вот так вот, господа.
Глава 35
— Это всегда у них так: кажется, и не виноват никто, а мерзость сделана, — рассуждал генерал, говоря больше себе, чем своему Рудеману.
Но ротмистр сразу поддержал разговор:
— Думается мне, что этот тюремщик получил в руку, и получил изрядно, иначе какой бы человек честный стал воров отпускать?
Волков взглянул на молодого офицера и стал улыбаться: эх, молодость. И так как тот его улыбок, видно, не понимал, стал ему объяснять:
— Понимаете, ротмистр, уж больно просто всё было бы, ежели бы этот человек взял деньги и отпустил за то воров, — он качает головой с сомнением. — Уж больно просто… Может, он и не брал ничего, а всё так вывернули чинуши местные, что ему и поделать было нечего.
— Думаете, это прокурорские?
— Это город, — говорит молодому офицеру генерал и рукой обводит вокруг себя: вот, поглядите, — это город, и пусть он трижды подчиняется курфюрсту, да только истинная власть тут не у него, и даже не у семейки Маленов, и уж тем более не у меня.
— У городских? — догадывается ротмистр.
— У них, у торгашей и ростовщиков, у мастеровых и чиновных, вся эта местная мерзость в кубок сплелась, браками породнилась, общими делами и имуществом, и теперь у власти тут люди худшие, что только могут быть, торгаши и чернильные души, — они подходят к карете, и один из солдат открывает ему дверцу, но барон не спешит садиться. — Как вы думаете, почему целая фамилия, в которой только рыцарей два десятка, под которой половина всей земли графства и всякого иного имущества, со мной расправиться не может?
— Может потому, что вы в фаворе у курфюрста? Или вас просто так оружием не взять? — предположил Рудеман.
— Хм-м… — Волков ухмыляется, почти смеётся. — Местные Малены, младшие сыновья, так голодны, что ничего уже не боятся, и герцога тоже. И большого войска им не нужно, они могли бы сделать так, что я в город и носа сунуть не посмел бы без хорошего отряда… А с хорошим отрядом они бы мне ворот не открыли… И сидел бы я в Эшбахте, как в осаде, и боялся бы без охраны в сто человек на север к сеньору своему в Вильбург съездить. Вот как дела бы обстояли.
— И почему же это не так? — не понимает офицер.
— А потому, мой друг, что главная тут сила, — это клубок из всей этой городской сволочи, скользкий и невидимый на первый взгляд, у которого и головы-то единой нет, с которой можно бы было договориться, так как голов там много. И вот этому клубку власть Маленов так же неприятна, как и мне, но вся беда в том, что и моя власть им не нужна. Они так и будут нашу вражду продлевать, не давая ни одной из сторон победить. Ну и ещё, — тут генерал уже поставил ногу на ступеньку кареты, — большая часть местных бюргеров меня с удовольствием отдала бы на растерзание Маленам… Уж больно маленским торгашам нравится хорошая дорога до реки и склады в Амбарах. Многие из местных уже к себе мои Амбары давно примеряют, столько уже раз выкупить их пытались или землю под свои пристани купить, да вот только я им не даю. Злятся втихаря на меня, негодяи, — Волков усмехается. Но тут же становится серьёзным. — Меня не станет — они быстро с мой супругой договорятся, а семейка её ещё и содействовать купчишкам станет, за пару монеток расстараются жёнушку мою уговорить.
— И что нам делать, генерал? — кажется, Рудеман не на шутку проникся подобными откровениями своего командира.
— Что делать? — переспрашивает командир и снова смеётся. — Так что делать человеку нашего с вами ремесла, коли у него враги рядом?
— Да, что делать нам, коли враги повсюду?
— Ничего особенного: как и всегда, держать фитили зажжёнными, латы не снимать… — он помолчал и прежде, чем сесть в карету, добавил уже привычное для него: — И быстрее достроить замок.
Жена не переставала его радовать. Любая весточка от баронессы неизменно бодрила Волкова. Он едва приехал к Кёршнерам, едва вошёл, а лакей передаёт ему письмо от супруги. Волков берёт бумагу с замиранием сердца: уж не случилось ли чего. У него сразу мысль мелькает: «Благодарю тебя, Господи, что у меня три сына. Три!».
Но послание оказалось скорее раздражённым, чем тревожным. Неровный почерк, ошибки, грязь на бумаге — суженая себе не изменяла. Не изменяла она и в смыслах, и писала ему:
«Здравы будьте, дорогой мой муж. Вы и дня дома не побыли, как уже уехали. Сказывали, что едете по делам, а сами там остались гостить. А меня не взяли. А у меня тоже дела в городе есть, — «Вот как, у неё тоже дела есть, и, конечно же, важные». — Мне всякого нужно купить, хоть тех же нижних юбок и рубах, мои поистрепались уже давно, платье хоть одно новое тоже, и ещё иного, и сыновьям тоже нужно купить, хоть башмаки, а то ходят на двор без обуви, как простые, позорят вас, уж за то я их отчитываю, а то я сижу в деревне вашей безвылазно, — «… в вашей…»; жёнушка, кажется, как никто умела его раздражать, даже на расстоянии, — уже и забыла, как в свет выходят, забыла, как драгоценности надевала. Ежели вы ещё в Малене побудете, так я к вам приеду. Тоже хочу у Кёршнеров в доме пожить. С хорошими лакеями, — и вместо прощания была дописка: — Когда же вы уже наконец достроите наш дом? Мне от духоты уже дурно, хочу, чтобы окна на реку были из покоев, и их можно было летом раскрывать».
Второй уже раз за день он посмеялся, дочитав письмо благоверной. Да, смех тот был не очень весёлым, но тем не менее…
«Господь всемилостивейший. Совсем ты моей супруге мозгов не дал. Знала ведь, что в городе с графиней произошло, видела, что я сюда с добрыми людьми поехал, а всё одно, просится. Муж, значит, будет по ночам дома её родственничков громить, а она будет днём им визиты наносить, судачить по-родственному за стаканчиком вина, выходки мужа обсуждать, потом и за нижними юбками по лавкам ездить, а вечером ужинать у Кёршнеров».
Он снова усмехнулся, попросил себе письменных принадлежностей и сел писать ответ.
«Дорогая моя супруга, госпожа сердца моего. В Малене вам быть не надо. Дел у меня много, и Кёршнерам сейчас не до гостей. В городе покоя нет. Тут всякое сейчас случиться может. Да и денег сейчас лишних нет, сейчас деньги надобно собирать, осенью предстоят большие платы по долгам и процентам, а уж после и купим вам новых юбок. А покамест сидите в деревне, сил набирайтесь перед осенними балами, на которые вы и наденете свои драгоценности; может, к тому времени всё уляжется, и родственнички ваши присмиреют».
«… сил набирайтесь…».
Может быть, письмецо выглядело немножко… насмешливым. И он опять посмеялся, представляя, как позлится жена, дочитывая последние слова.
А после он пошёл на женскую половину дома, где с удовольствием болтал со своей внучкой и госпожою Кёршнер о всяких пустых вещах. Ни о чём не думал, ничего о делах и знать не хотел, просто сидел и слушал милую болтовню.
И так было до самого приезда Кёршнера, и уж он-то и вернул его на мужскую половину дома, к мужским занятиям.
— У меня были сегодня делегации, — негромко и чуть заговорщицки сообщал генералу хозяин дома.
— Делегации? И что же за делегации?
— Первым приходил Кольм, секретарь гильдии каменщиков и каменотёсов. Он на рождественском шествии их стяг нёс, может, вы его помните? — Волков не помнил. И Кёршнер рассказывал дальше: — Были с ним писарь и ещё один человек. Пришли как будто просто так… Шли, мол, мимо, зашли выразить своё почтение. А я ещё подумал: с чего бы так? Раньше никогда не заходили, хотя каменотёсы у меня ремни берут. И фартуки тоже берут. Ну, зашли — и хорошо, здравствуйте, садитесь, вина выпейте, а потом он ненароком и спрашивает: А что, дорогой друг, — он меня раньше никогда так не величал, да мы с ним и не шибко много говорили, раньше-то, — а что, дорогой друг, как ваши гости поживают, уезжать ещё не думают? Я тут сразу подумал о вас: думаю, чего это ему надо? К чему он клонит? А он потом и говорит мне: дескать, дворец графский теперь точно перейдёт Эшбахтам, а дворец не нов, обветшал, фасад, говорит, облупился, ему ремонт надобен. И вот он у меня спрашивает: когда графиня вернётся, она же ремонт будет затевать? Мол, она там, в Вильбурге, привыкла к красоте и роскоши, наверное, и тут будет этого желать.
«Неужели местные что-то почуяли? Неужели маятник качнулся в мою сторону, и ловкачи городские уже уверовали в мои силы, решили, что скоро я заберу у Маленов дворец? И всё это из-за простой ночной стрельбы?».
И это было бы, может, и ошибочным наблюдением, если бы Кёршнер не рассказал о ещё двух визитах в его контору. Люди, приходившие к нему в этот день, так же как секретарь Кольм, ранее контору торговца кожами не жаловали, а тут все вдруг в один день стали заходить по-приятельски. И все спрашивали про здоровье генерала, говорили, что наслышаны о его победах в Винцлау; и в этом месте родственник снова придаёт тону повествования некую значительность и снова говорит тише, как бы намекая, что этакие слова надобно от всех прочих держать в тайне:
— Пальмер из гильдии столяров и плотников говорил, что маркграфиня к вам имеет большое расположение, он слыхал, дескать, она, за исключительную вашу доблесть, — он так и сказал «за исключительную», как будто сам от неё слыхал, — одарила вас личным знаком, золотой цепью, и от этого вы теперь будете в ещё большей милости у нашего курфюрста.